— Такой расклад пугает меня еще больше. Более того, мне кажется, это настоящее безумие.

Дионисий погладил ее по щеке.

— Не беспокойся, я знаю, что делаю. А когда придет время — все решится довольно быстро.

Арета поглядела на него в замешательстве: в голове ее проносилось множество всяких мыслей, которыми ей бы хотелось поделиться с ним, аргументов, способных переубедить его, возникали мимолетные сомнения, тревоги и страхи. Но удалось только выговорить:

— Так тебе приготовить что-нибудь на ужин?

— На ужин? — рассеянно повторил Дионисий.

— Да или нет?

— Нет, — ответил он. Потом взял ее под руку и повел наверх, в спальню.

Три дня спустя Гермократ отдал приказ своей армии об отходе от города, и многие в Сиракузах вздохнули с облегчением, когда узнали, что колонна двинулась на запад. Дионисий выехал позже, один. Он отправился в центральный район острова, где у него была назначена встреча с людьми из его Братства, среди коих находились и самые близкие друзья: Иолай, Дориск, Битон. Филист тоже должен был там присутствовать.

Диокл покинул Сиракузы раньше, подчинившись распоряжению Народного собрания. Он словно ушел в небытие, и о нем с тех пор больше ничего не слышали. Может, таким образом он поплатился за свои интриги, направленные на то, чтобы не пускать Гермократа в город, а может, стыд одолел его, и он захотел ото всех скрыться и зажить где-нибудь в укромном уголке жизнью простого человека.

Гермократ и его люди шли шесть дней, пока наконец не добрались до Селинунта, где уже собралось многочисленное воинство, готовое последовать за своим полководцем куда угодно.

Тем временем Дионисий прибыл в место тайной встречи — в образовавшуюся в туфовых отложениях пещеру, расположенную по дороге в Катанию. Там к нему присоединились и друзья — их было много, все являлись членами Братства; последним показался Филист. Когда все они собрались, Дионисий выставил часовых и обратился к присутствующим с речью.

— Решение Народного собрания — просто возмутительно, — начал он, — а изгнание Гермократа — чудовищная несправедливость. Против него не выдвинуто никаких обвинений — только подозрения и предвзятое отношение. В действительности он — лучший из нас, это храбрый человек, единственная вина которого заключается в том; что он всегда и везде служил своей родине, принося при этом огромные жертвы и никогда ничего не прося взамен. Однако дело не в этом: мы знаем наверняка, что карфагеняне готовят в следующем году новый поход, и на сей раз они намерены раз и навсегда разобраться со всеми своими врагами, в том числе и с нами.

— Почему ты так уверен в этом? — спросил один из присутствующих.

— Я тебе объясню, — вмешался в беседу Филист. — Месяц назад карфагенское посольство отправилось в Афины, чтобы удостовериться в том, что правители города продолжают вести войну против Спарты. Как вы думаете, зачем? Очень просто: раз афиняне сдерживают спартанцев в Эгейском море, последние не смогут снова прийти к нам на помощь, как семь лет назад, в случае если Карфаген нападет на нас. А можете не сомневаться: он это сделает.

— В такой ситуации единственный человек, способный возглавить нашу армию в неизбежном теперь противостоянии, — это Гермократ. Вы видели, что произошло в Селинунте и в Гимере, — и все лишь потому, что нашему командованию не хватило единства и решимости. То же случится и с Сиракузами, если мы продолжим терять время, рассуждая в абстрактных категориях. Речь идет о выживании. Вам это ясно?

Все согласились.

— Хорошо. В таком случае мы вернем его в город.

— Легко сказать, — возразил Дориск, молодой человек лет двадцати пяти с волосами, рыжими, как у его отца, выходца из Фракии, и глазами, темными, как у матери-сицилийки.