В нем же никто, казалось, не воспринимал всерьез угрозу воинства, уже уничтожившего Селинунт и Гимеру: провиант имелся в достаточном количестве, стены высились над равниной на скалистом отроге и представлялись почти неприступными. Кроме того, жители знали, что вскоре в Сиракузы вернется Дафней во главе армии союзников. В городе царила такая непринужденная атмосфера, что полководцам пришлось издать приказ, запрещающий часовым иметь во время несения дозора на стенах больше одного матраса и двух подушек под голову. Однако конница время от времени совершала вылазки и причиняла определенное беспокойство неприятелю, нападая на отдельные отряды, бродившие вокруг города в поисках фуража и провианта.

Вскоре жара стала совсем нестерпимой, и смрад, исходящий от отходов и экскрементов шестидесяти тысяч людей и пяти тысяч лошадей, собравшихся внизу, у стен, в сырой и плохо продуваемой местности, достиг города.

Каждое утро Теллий поднимался на укрепления, патрулируемые часовыми, и осматривал долину, улучив момент, когда ветер уносил подальше тошнотворные миазмы. Город еще спал, а последняя смена караула уже уступала место дневной страже. Восходящее солнце освещало циклопический храм Афины на акрополе, а потом, постепенно, — дома, сады, портики с колоннами и, наконец, громаду строящегося святилища Зевса. Работы не прерывались, и скульпторы по-прежнему трудились над гигантским фронтоном с изображением падения Трои: переплетения рук и ног сражающихся героев с каждым днем обретали все более ясные очертания. Были завершены только фигуры богов, бесстрастно взирающих свысока, с тимпана. Лица и тела, волосы и одежду некоторых из них художники уже расписывали в яркие цвета. Атланты колоннады, казалось, напрягли мышцы в нечеловеческом усилии, поддерживая украшенный изображениями архитрав; позолота на акротериях блестела в утренних лучах; стаи розовых ибисов поднимались над устьем Акраганта, устремляясь в миндальные и оливковые рощи долины.

Зрелище было столь завораживающим, гармония между творениями человека и природы столь возвышенной, что при мысли о человеческой глупости, во время войны ставящей под угрозу такую удивительную красоту, Теллию становилось не по себе и его охватывало тревожное предчувствие неминуемого конца. И образ Ареты никак не выходил у него из головы. Он вспоминал, как ей нравился Акрагант, как ее зачаровывал этот город, как во всем она была склонна к крайностям, беспокойна и жадна до жизни, как жаждала стать женой человека, выбранного ею себе в спутники. В душе он оплакивал ее ужасную гибель и не находил никакого утешения в мести, осуществленной Дионисием с не меньшей жестокостью.

Теллий лишь надеялся на то, что Акрагант уцелеет, и иногда вполголоса читал, словно молитву, стихи Пиндара. Акрагант… сверкающий высоко на своем утесе, далекий блеск моря, сосновые и дубовые леса, оливы, посаженные еще основателями города, священный огонь на акрополе, ни разу не гаснувший с тех пор, как его зажгли, — неужели все это разом исчезнет с лица земли, словно никогда и не существовало? Разве такое возможно? Разве может участь Селинунта и Гимеры преследовать другие города, множась до бесконечности?

Однажды Теллий вот так же предавался созерцанию, погруженный в свои мысли, и его вернули к действительности голоса военачальников. Они издевались над врагом, расположившимся внизу и казавшимся далеким и беспомощным. Его корабли, крошечные на таком расстоянии, выглядели безобидными игрушечными суденышками, которые пускали ребятишки в большом городском бассейне. Предводители воинов были так уверены в своей победе… разумеется, у них к тому имелись веские основания! Один говорил:

— Посмотрите-ка на них, они там стоят лагерем в собственном дерьме! Может, они думают, что мы сдадимся, испугавшись их смрада?

Когда в карфагенском лагере вспыхнула чума, унесшая тысячи жизней и посеявшая уныние среди осаждающих, стало казаться, что сбываются самые радужные ожидания.