Как и в Селинунте, в Геле стены тоже возводились в те времена, когда подобных штурмовых орудий не существовало даже в воображении; при первых же ударах кладка стала крошиться и рушиться. Но ночью, покуда воины, изнуренные тяготами боя, пытались восстановить свои силы сном, женщины, старики и дети трудились, словно муравьи, заделывая проломы, восстанавливая стену там, где она понесла ущерб и оказалась ослабленной. Таким образом прошло более месяца, и ни одна из сторон не добилась преимуществ.

Взбешенные упрямым сопротивлением жителей Гелы, карфагеняне обратили свой гнев против одного из самых сакральных символов города — против гигантской статуи Аполлона, находившейся с внешней стороны стены, недалеко от их лагеря. Высота ее достигала двадцати двух пусов, она возвышалась над берегом с незапамятных времен на месте, где высадились основатели, и как бы подтверждала то, что сам бог Аполлон помог им пересечь море и добраться до подножия холма, где они основали свою общину.

Карфагенянам удалось при помощи боевых машин и корабельных лебедок сначала сместить ее с пьедестала, а потом наклонить. Наконец они стащили ее по деревянному помосту, смазанному салом, погрузили на корабль и увезли в Карфаген.

Вывоз культового изваяния из Гелы был воспринят всеми как тяжелейший удар, словно враг одним махом уничтожил всю историю города. Но храбрость и ярость все еще столь сильно пылали в сердцах сражавшихся, что придавали им все новые и новые силы.

А время шло, и военачальники посылали все более отчаянные просьбы о помощи в Сиракузы, где Дионисий еще не до конца решил свои проблемы с Народным собранием. Так, в ходе одного бурного заседания он предложил вернуть обратно подвергнутых изгнанию сторонников Гермократа, поддерживавших последнего во время попытки переворота, но столкнулся с бурными выражениями негодования и протеста со всех сторон.

— Как же мы можем просить помощи у своих союзников, — воскликнул Дионисий в ходе пламенной речи, — требовать, чтобы они рисковали ради нас жизнью, если сами мешаем сотням сиракузцев сражаться за свою родину? Я не желаю обсуждать с вами серьезность совершенных ими проступков; кроме того, вам известно, что я никогда не сочувствовал аристократам и землевладельцам. Я один из вас, я из народа. Но одно я знаю наверняка. Варвары многократно предлагали этим людям перейти на свою сторону, многократно им обещали взамен за предательство вернуть почет и реквизированную собственность — и всякий раз они отказывались! А сейчас родине нужны и эти ее сыны. Ведь мы подвергаемся смертельной угрозе и не можем больше терпеть какого-либо раскола! Прошу вас позволить им вернуться и искупить свою вину, если вы (читаете, что таковая вообще имеется.

Снова эмоциональное выступление Дионисия оказало желаемое воздействие, и его предложение было принято. Учредили также пост единого главнокомандующего, наделив его неограниченной властью.

Наконец прибыли италийские союзники. Их привел сам Филист. Дионисий почувствовал себя так, будто заново рождается к жизни. Он обрел уверенность в победе, хотя известия из Гелы поступали тревожные. Силы сражающихся были на исходе, стало ясно, что они уже недолго смогут оказывать сопротивление врагу. Но Дионисий думал не только о военной кампании, предстоявшей ему. Убежденный в том, что приоритетное значение имеет упрочение его власти, он счел за благо воздерживаться от решительных действий до тех пор, пока не разместит своих друзей на всех ключевых должностях в государстве, во всех властных структурах.

Не удовлетворившись этим, он попросил перед отбытием у Народного собрания удвоить жалованье своим наемникам, сфабриковав доказательства того, что Гимилькон подослал в город убийц, намеревавшихся расправиться с ним, — и снова добился своего. Когда наконец он выступил в поход, лето было уже на исходе.