Всякий артист знает, как меняется мир с наступлением полночи. От театрального света ты переходишь к уличной тьме. Только что тебя боготворили — и вот ты уже никому не нужен. И в одиночестве бредешь по городу, в котором не так-то просто найти дорогу обратно в гостиницу. А обращают на тебя внимание теперь одни лишь проститутки.

Но с таким одиночеством он научился мириться. Оно было преходящим и редко продолжалось более двадцати четырех часов. А пока оно длилось, он уже восстанавливал силы перед следующим стартом. Отшлифовывая какую-нибудь деталь своего следующего выхода на сцену. Добавляя какое-нибудь движение. Внутри себя он уже находился в обществе своей будущей публики.

Он вслушался в происходящее. В каждом мгновении таится надежда. Сейчас это была надежда услышать, как настроено сознание вокруг той точки, где оно надломилось.

Кто-то посмотрел на него через окошко в двери камеры, дверь открылась, это был Кассандр, он положил футляр со скрипкой на стол.

— Мне надо позвонить, — сказал Каспер.

Полицейский не реагировал.

— В Мадриде, — продолжал Каспер, — меня встретят десять телевизионных каналов. Я покажу им окровавленные повязки. Расскажу, как меня избивала датская полиция. И конечно же, постараюсь подробно описать тебя.

Он услышал, как в организме полицейского просыпается смутный страх. Страх и что-то вроде невольного восхищения. Не самой угрозой, но скрывающимся за ней безрассудством.

— Это еще не все, — продолжал Каспер. — Сейчас я начну биться головой о стену.

— Мы тебя свяжем, — сказал полицейский.

— Я проглочу свой собственный язык.

Полицейский положил перед ним радиотелефон. И медленно, в задумчивости вышел из камеры. Каспер набрал номер. Единственный номер, который никогда не мог забыть.

— Слушаю.

Голос был грубый, словно звук щебенки на транспортерной ленте. И тем не менее. Это была Синяя Дама.

— Полиция их не нашла, — сказал он, — меня высылают из страны. Больше я ничего сделать не могу.

— Где вы?

— В Каструпе.

— Это мы знаем. Фибер ехал за вами. Где именно в Каструпе?

— Какая разница?

— Это как раз и важно.

— В отделении полиции по делам иностранцев.

— Мы приедем через двадцать минут.

— Через пятнадцать минут меня увезут, — сказал он. — Это где-то в зоне отправления. Посторонних сюда не пускают.

Она уже повесила трубку.

Звуки струились сквозь него, проникая сквозь правую руку и выходя через левую, как Бог через вращающихся дервишей. Каспер утопал в звуках. Ему вспомнились слова, которые написал Бах, когда вернулся домой и оказалось, что Марии-Барбары и двоих детей нет в живых: «Мой Бог, никогда не лишай меня моей радости».

Вокруг него повисла тишина. Депортируемые слушали. Полицейские слушали. Молитва женщины стала бессловесной, плач ребенка прекратился. Даже между взлетающими и приземляющимися самолетами возникли божественные паузы.

Левая рука не была сломана. Смычок не был материальным, он был продолжением его сознания. Каспер находился в контакте со своей публикой. Он почти приблизился к Баху.

Мгновение — и все закончилось. Где-то закричал ребенок. Кто-то швырнул в стену стул. Какую-то дверь открыли рывком, в другую ударили ногой. Четыре самолета «Геркулес», груженные танками «Тигр», поднялись в воздух. И тем не менее в течение краткого мгновения он был совершенно счастлив.

Счастье имеет вневременной характер. В те мгновения, когда наши сердца совершенно открыты, мы покидаем временной континуум. Стине оказалась с ним в камере, вместе с «Чаконой», — как она была с ним в ту последнюю ночь перед своим исчезновением.