2

Был тот же час, что и теперь. Они сидели, прислушиваясь к музыке тишины, пока на них медленно опускались сумерки. Внутри нее происходило что-то важное, он не знал, что именно, но понимал, что не следует ей мешать. В какой-то момент она поднялась и встала у него за спиной. Он ожидал, что она возьмет в ладони его голову и прижмет к себе, его слух тянулся к ней, для него живот женщины всегда звучал как тибетская бронзовая поющая чаша, наполненная фруктами.

Но все обернулось иначе. Она зажгла свет, расстегнула блузку и показала ему руку.

Синяки уже пожелтели.

— Прошла неделя, — сказала она.

Он ничего не ответил — что тут можно было сказать?

— Это происходит все чаще, — сказала она. — Еще немного — и ты меня ударишь. Ты можешь это как-нибудь объяснить?

Голос ее был невыразительным. Почти безразличным. Он никогда прежде не слышал ее такой.

— Раньше мне казалось, что любовь представляет собой некую форму, — сказал он. — Что чувства осаждаются на определенном теле. Определенном сердце. Лице. Звучании. С тобой все иначе. Как будто что-то распахивается. Какая-то дверь. Какая-то пропасть. Меня туда затягивает. Все постоянно меняется. Ты каждый раз звучишь по-новому. Это как наркотик. Мне не остановиться. Я боюсь это потерять.

— Я не выношу насилия, — продолжала она. — Если это игра — тогда ладно. Но вот это не было игрой. И раньше тоже не было.

Они молчали. Он чувствовал себя как в свободном падении.

— Когда-нибудь, — сказала она, — я расскажу тебе, что со мной когда-то произошло. Я не выношу насилия.

Он встал. Она была почти одного с ним роста. Он собрал все те части себя, которые был в состоянии собрать. Тогда ему казалось, что все они на месте.

— Больше это не повторится, — пообещал он.

Позднее той ночью он танцевал.

Безмерное счастье распространялось по району Рунгстед и его окрестностям. Природа исполняла квартет до-мажор — высшее достижение Моцарта среди скрипичных квартетов, написанное как ответ Гайдну. Этот квартет Каспер и поставил на проигрыватель, он почувствовал, что не может не танцевать. От недавней тоски не осталось и следа — он был возрожден к жизни.

Стине неподвижно сидела на кровати. Он сдвинул мебель к стене и стал раздеваться. Медленно, плавно, не глядя на нее — через некоторое время на нем ничего не осталось.

Он начал разогреваться — приседания, дыхательные упражнения. Он услышал, как учащается ее дыхание. Услышал, как она снимает с себя одежду, но не смотрел в ее сторону. Она вышла на середину комнаты и встала перед ним — но он смотрел сквозь нее. Он услышал, что какой-то один тон звучит сильнее всех остальных. Тон любви и неистовства. Какая-то ее часть хотела наброситься на него, зубами отрывая от скелета куски мяса. Хорошо, что цирковая компания этого не видела, — они бы аннулировали его страховой полис.

Он медленно поворачивался, как будто ее не существовало. Ее руки скользили по ее собственному телу — она ласкала себя.

Он сел на корточки и надел свои цирковые башмаки. Она встала перед ним, пальцами раздвинув свое лоно перед его лицом, собрала немного струящегося меда и написала что-то на внутренней части бедра. Он знал, что это слово «Сейчас!».

Он отпрянул, перекатился на другую сторону кровати и встал на ноги, потом надел свой клоунский нос — получился отличный цирковой костюм: клоунский нос, клоунские башмаки и эрегированный член. Впрочем, еще неизвестно, стоит ли выходить в таком костюме на арену цирка Бенневайс. Квартет плавно перешел в свою быструю часть, торжествующую, сложную — одному Моцарту было ведомо, куда все это движется.

Стине метнулась за ним как леопард — но он по-прежнему не обращал на нее внимания.