Он не решался зажечь свет. На минуту присел в кресло. Ночной свет с площади струился сквозь окна.

У него вполне мог бы быть дворец — как у Грока в Онелии. У него мог бы быть огромный дом в окрестностях Парижа, как у Ривеля. Он мог бы стать владельцем пентхауза в восемьсот квадратных метров над Конгенс Нюторв, как у Олега Попова в Москве — окнами на МХАТ, старый чеховский театр. Вместо этого у него в течение двадцати лет был только этот вагончик. Восемнадцать квадратных метров плюс тамбур, минус то, что занимали шкаф с реквизитом, шкаф с костюмами, пианино и полки.

Он взглянул на ноты. Маленькую печь. Раковину. Электрический чайник. Дрова. Электрическую плитку. Холодильник — маленький, из нержавеющей стали, абсорбционный, без компрессора. Он никогда не мог выносить звука компрессоров. Он взглянул на комод. На пианино «Fazioli». На диван.

В ту зиму, когда они познакомились, бывало, что Стине ждала его, когда он возвращался после представления. Это случалось — но не всегда. И никогда это не планировалось заранее. Договориться с ней было трудно или вовсе невозможно. Свой рабочий график или расписание дежурств она знала на полтора года вперед. Насчет вечернего свидания она не могла определиться и во второй половине дня. Он так и не смог понять этого.

Возвращался он в полночь. Повсюду лежал снег. На снегу — ее следы к вагончику.

Он должен был уехать за границу, но так и не уехал. Та зима изменила его отношение к временам года. Прежде ему хотелось, чтобы Данию закрывали и эвакуировали на пять месяцев в году — с ноября по март. В течение десяти лет он не заключал зимних контрактов севернее Канна. Ее следы на снегу изменили все. Более уже не было важно, какое сейчас время года.

Из трубы поднимался дым. Ее пуховик и сапоги занимали весь тамбур, она не любила мерзнуть и с первого ноября одевалась так, что была готова для восхождения на Нанга-Парбат.

Стекла были белыми от пара. Она на всю жизнь заключила контракт с материальным миром. В ее распоряжении были лишь две конфорки и дровяная печь. Тем не менее она приготовила нечто напоминающее вегетарианское меню Лайсемеера.

Она сидела на диване, напротив того места, где он сидел сейчас. В толстых шерстяных носках. Поджав под себя ноги. Со своими бумагами или с компьютером. Или просто так.

Он остановился в дверях.

Женское не обладает определенным звуком. Не обладает определенной тональностью. Не обладает определенным цветом. Женское — это процесс. В то мгновение, когда доминантный септаккорд затихает субдоминантной мажорной тональностью, в этот миг становится слышно женское.

До этого времени он жил в диссонансе. Теперь его вагончик уже не был более вагончиком. Не был более дровяным сараем на колесах. Это был дом.

Ее присутствие оживило краски, которых он прежде не видел. Оно сгладило углы, проявило поверхности, которых прежде тут не было. Оно изменило содержание книг. Содержание нот. Бах звучал бы иначе без женщин. Очень может быть, что он и вовсе бы не звучал. А она ничего особенного не делала — просто была здесь.

Теперь все вокруг него было жестким. Прямоугольным. Мертвым. Он знал, что видит все это в последний раз. Он чувствовал, как его мысли мечутся внутри него, как хищник по клетке, не находя никакого выхода.

Он открыл дверь в водительскую кабину и скользнул за руль. Фургон будут разыскивать. Но не этот вагончик. Его дом арестован, но он не в розыске. Пока полицейские штурмуют «Конон», он может в последний раз навестить Максимилиана. А потом явиться с повинной. Получить медицинскую помощь. Начать разбираться с полицией, заняться репатриацией. Далее его воображение не простиралось.

Он повернул ключ зажигания. Это ни к чему не привело.

— С ними был механик, — объяснил Даффи.

На нем было пальто с широкими полами, казалось, оно сшито из минеральной ваты — оно поглощало все звуки, вот почему Каспер его не услышал.