Сто девяносто футов в длину, с изящным белым корпусом, с двумя трубами, с четырьмя мощными дизельными машинами, этот корабль мог развивать скорость до двадцати двух узлов. Команда состояла из двадцати пяти человек, включая французского кока, шведку-массажистку и канадского врача. Этого было вполне достаточно для того, чтобы удовлетворять все потребности хозяина яхты, его супруги и гостей. Согласно завещанию, по смерти Ника его коллекция современной живописи должна была перейти в Музей современного искусства. Начиная с пятидесятых годов, он стал приобретать полотна старых мастеров, которыми украсил кают-компанию яхты. Здесь был и Ватто, и Гойя, и Делакруа. В столовой красовался великолепный Рембрандт, за которого пришлось выложить более двух миллионов долларов. В хозяйской каюте Ник и Диана имели возможность любоваться работами Мане и Греза. Что касается будуара Дианы, то он был украшен картинами мадам Виже-Лебран.

Ник считал, что все эти годы торопился жить, и теперь решил побыть некоторое время в покое и отдыхе. На «Сизпрей» было все для того, чтобы Ник и Диана могли спокойно наслаждаться роскошным времяпрепровождением.

В тот день яхта бросила якорь на Ямайке. Ник и Диана загорали у кромки плавательного бассейна, когда раздался звонок.

— Это президент, сэр, — сообщил один из стюартов, подавая Нику телефонный аппарат.

— Мистер Флеминг? — раздался в трубке голос Джона Ф. Кеннеди. — Ну как там нынче на Ямайке?

— Лучше и быть не может, господин президент, — ответил Ник. — Термометр показывает тридцать градусов, и в небе — ни облачка.

— О, я вам завидую. Я только что переговорил с вашим сыном Чарльзом. Он говорит, что вы пока не собираетесь продавать нам товар Рамсчайлдов.

— Совершенно верно, господин президент. И причины остаются все те же. Та война, которую мы ведем в этой паршивой стране, которой даже и название-то никто правильно произнести не может, является низкой и отвратительной. Я слишком стар для того, чтобы меня снова начали обзывать Титаном смерти. Я не желаю вляпываться в войну, которая день ото дня становится все более непопулярной. Но для того, чтобы узнать эту мою точку зрения, вовсе не обязательно было звонить мне, ведь вы, как я полагаю, знакомы с содержанием моих газет. А если я сказал раз, то я скажу это и сто раз: «Уходите из Вьетнама».

Он услышал, как президент прокашлялся.

— Мне хорошо известна ваша точка зрения, но независимо от того, правы вы или нет, ситуация такова, что мы не можем сейчас уйти оттуда…

— А вы соберите чемоданы и уйдите! — почти выкрикнул раздраженный Ник.

— Вы прекрасно знаете, что это все не так просто.

— Ничего сложного. Не слушайте вы этих генералов из Пентагона! Им нравится эта война. Уж я-то довольно навидался в своей жизни этого брата, чтобы знать, какую они всегда ведут игру! Не слушайте их.

— Ну что ж, вижу, что наш разговор никуда не ведет, мистер Флеминг. Но дело в том, что мы остро нуждаемся в вашем оружии Могу я взывать к вашим патриотическим чувствам, сэр?

— Это последнее прибежище негодяев, как сказал бы доктор Джонсон. Нет, господин президент, вы не можете взывать к моему патриотизму, потому что он говорит мне, что эта война причиняет больше вреда, чем пользы той стране и одновременно губит массы людей. Какое нам дело до того, что во Вьетнаме у власти будут коммунисты? Черт с ним! Кому он нужен?

Президент вздохнул:

— Ладно, мистер Флеминг. Продолжайте наслаждаться жарким солнцем.

— Вы не обиделись, мистер президент? — улыбнувшись, спросил Ник.

— Не могу сказать, что я в восторге от вас в эту минуту. Всего хорошего, мистер Флеминг.