И — Господь свидетель! — он неплохо разбирался в том, о чем писал.

Спору нет, первый взгляд обернулся обманом, зато второй безошибочно определил, что мерцающий в полумраке цветок — не что иное, как платиновая брошь от «Van Clif & Arpel».

Вещица изящная и массивная одновременно.

Кровавые брызги были россыпью мельчайших рубинов, а прозрачная гроздь состояла из четырех крупных бриллиантов.

Такая штучка тянула тысяч на сорок, если не пятьдесят.

При этом вещь не была эксклюзивной. Такую же брошку Боб видел в каталоге дома, а значит, десяток-другой как две капли похожих разбрелось по миру, а быть может еще поджидали счастливых обладательниц в сейфах преуспевающих ювелиров.

Позже Боб Эллиот рассудил, что эта мимолетная мысль осенила его не случайно. Сначала он просто зафиксировав ее, а вывод сделал потом.

Вывод же был таков — продать брошь будет легко, в любое время, в любой точке земного шара, даже если владелица сейчас заявит о пропаже.

Впрочем, справедливости ради следует заметить, что поначалу ни о чем таком он не помышлял.

Более того, небрежно подбрасывая брошь на ладони, Боб направился к лифту, намереваясь передать драгоценность дежурному портье.

И — никак иначе.

Но, оказавшись в холле, неожиданно для себя воровато сунул находку в карман. Обращаться к портье расхотелось. Категорически.

Некоторое время он провел в полупустом баре отеля. Именно там, после нескольких порций Bourbon, Роберт Эллиот принял окончательное решение. Оно не изменилось даже вечером, когда в кулуарах разнесся слух о несчастье, постигшем известную теннисистку Гертруду Мосс.

События разворачивались на фоне турнира Roland Garros.

Заносчивая немка лишилась дорогой платиновой броши. Заявить с уверенностью, что драгоценность похитили, она не решилась. И все успокоились.

Спустя год Роберт Эллиот благополучно продал брошь тихому, услужливому ювелиру в Сент-Морице. В витрине магазина оказалось немало похожих безделушек. Все они, похоже, не раз меняли хозяев — Боб Эллиот рассудил, что лишних вопросов здесь не задают.

Так и оказалось.

Простившись с любезным ювелиром, он не без облегчения вдохнул хрустальный альпийский воздух и отправился по делам.

Сливки общества собрались в Сент-Морице на зимний турнир по поло — работы для светских хроникеров хватало.

«Finita la commedia!» — подумал Боб напоследок.

И ошибся.

Энтони Джулиан выразительно закатил глаза.

Стивена Мура это не смутило. Нисколько. Скорее развеселило.

— Ты с утра настроен на благородный гнев, Тони. Снилось что-то в духе античной трагедии?

— Скорее — трагикомедии. И почему снилось? Все происходит наяву.

— С этим я не соглашусь.

— С чем именно?

— С трагикомедией. Ты подвываешь, закатываешь глаза, к тому же доводишь все до абсурда. Нет, Тони, это трагедия. Классическая античная трагедия, хоть убей!

— Не испытывай мое терпение, Стив.

— Okay! Давай по порядку. Не считанные дни — а целая неделя плюс один день. Не все руководство — а два человека. Не прокатиться — а съездить на один день. Это формальные преувеличения. Теперь по существу.

— Не надо по существу. Катись в свой Париж, если это необходимо! И возьми мой самолет, выйдет быстрее.

— Yes, sir!

А в Париже шел дождь.

После лондонской солнечной, совершенно весенней погоды это было неожиданно и настраивало на минорный лад.

Город был мокрым и оттого — грустным. Грусть Парижу к лицу. В грусти он затихает. Чуть блекнут краски — масляные, сочные мазки Лотрека сменяет легкая, «кружевная» акварель Сент-Обена.