В конце концов, прикрывшись зонтиком — в обычные дни защищавшим от солнца, — министр сумел добежать от кареты до дворцовых ворот. Несколько лакеев при виде его вскркинули изумленно.

По извилистым коридорам дворца Хадджадж добрался до крыла военного министерства, в кабинет генерала Икшида. На пути ему встретилось несколько горшков, куда капала с потолка вода, — даже царская крыша страдала от зимних ливней. Потом министру пришлось вытерпеть предписанное обычаем угощение — чай, печенье и финиковое вино, — прежде чем он смог, наконец, поинтересоваться:

— Так о чем, генерал, вы опасались сообщить мне посредством хрустального шара?

Икшид разом посерьезнел.

— Альгарвейцы начали отступление от Котбуса.

— Да ну? — пробормотал Хадджадж, чувствуя, как в животе у него поселяется ункерлантская зима.

— Насколько это скверно? — спросил он, пытаясь взять себя в руки.

— Хорошего мало, ваше превосходительство, — ответил генерал. Как большинство зувейзинских солдат, он поддерживал союз с Альгарве сердечней, нежели министр, который видел необходимость подобного альянса, но не находил в нем утешения, полагая подданных короля Мезенцио столь же скверным племенем, что и подданных конунга Свеммеля.

— Если устоит Котбус, — продолжал Икшид, — устоит и Ункерлант, как вы понимаете.

Он с опаской глянул на Хадджаджа, как бы сомневаясь, что тот действительно понимает.

— О да, — рассеянно промолвил министр. — Иначе говоря, война только что стала еще тяжелей.

Генерал Икшид кивнул. В Шестилетнюю войну он служил в ункерлантском войске; он знал о тяжелых боях все, и лицо его сейчас было непроницаемо мрачно.

— Откуда нам это известно? — нащупал Хадджадж другой важный вопрос. — Это совершенно точно?

— Откуда? — изумился Икшид. — Ункерлантцы трубят об этом так громко, что и без хрустального шара слышно, вот откуда!

— Ункерлантцы, — заметил Хадджадж сдержанно, — не славятся правдивостью.

— Но не на сей раз, — уверенно промолвил генерал. — Если бы они лгали, альгарвейцы визжали бы еще громче. А те молчат. Заявляют, что «ведутся тяжелые бои», но сверх того — молчат как рыбы.

Хадджадж поцокал языком.

— Когда альгарвейцы молчат, это всегда скверный знак. Они любят похвальбу еще больше, чем ункерлантцы.

— Ну, я бы не сказал… — Икшид оборвал себя: все же в душе он был человек честный. — Может быть, и да, но слушать их не так противно.

— Что-то в этом есть, — признал Хадджадж. — Они больше на нас похожи: стремятся произвести впечатление не только содержанием, но и формой. Ну неважно. Если мы начнем сейчас обсуждать привычки иноземцев, то и через год не закончим. А у нас есть более важные дела. Например — его величество уже знает?

Икшид покачал головой.

— Нет. Я посчитал, что вначале следует известить вас.

Хадджадж снова поцокал языком.

— Плохо, генерал. Плохо. Царь Шазли должен знать о таких делах.

— Вы тоже, ваше превосходительство, — ответил Икшид. — Возможно, даже больше самого царя.

Это была правда, пускай и невежливо высказанная. Но правда, как давно усвоил Хадджадж, — вещь многогранная.

— Возрадуется ли ваше сердце, генерал, если я возьму на себя труд известить его величество?

— Безмерно, — не стал отрицать Икшид.