Это был крупный мужчина с огромным животом и громоподобным голосом, и чтобы управляться с ним, нужна была женщина под стать. Ему уже исполнилось сорок, а она только недавно разменяла четвертый десяток, однако благодаря сходству могучих форм они казались ровесниками.

– Не понимаю, что у тебя с ними общего, – сказала Шейла, водружая на стойку тщательно вымытую кружку. Наклонившись за следующей, она уронила в мутную мыльную воду пепел сигареты, торчавшей у нее изо рта.

– У них правильные идеи, вот что, – запальчиво ответил Алекс, с шумом поставив поднос на сушилку. – Они хотят пропустить еще по одной.

– Тогда будут пить из этих. Я не собираюсь подавать им чистые кружки.

– Конечно из этих. Кто, черт возьми, просит новые? Не понимаю, что на тебя иногда находит. Если бы не эта компания, мы бы сегодня ни гроша не заработали. Из‑за этой заразы все сидят по домам.

– В постановлении властей говорится, что вечером выходить опасно.

– Все это вранье. Они что‑то задумали, вот и все! Что‑то такое, чего никто не должен видеть.

– Не будь идиотом. Сам видел по телевизору, что творится. Уличные беспорядки, пожары, убийства.

– Ну да, кто‑то напускает на нас нервный газ. Проклятые левые, вот кто это делает. Получают его от своих друзей из‑за границы.

Шейла выпрямилась над мойкой и мокрой рукой вытащила изо рта сигарету.

– Что ты мелешь? – спросила она, возмущенно глядя на мужа.

– Все знают, что за этим стоят коммунисты. По радио тебе этого, конечно, не скажут, но ты спроси любого. Следующим будет Нью‑Йорк или, может быть, Вашингтон. Вот увидишь. Потом Париж и Рим. Все. Кроме России, само собой.

– Ну и околесицу ты несешь, Алекс. Похоже, эти пропойцы снова напичкали тебя своими идеями?

Апекс оставил ее вопрос без внимания и начал наполнять кружки.

– Если хорошенько подумать, так оно и есть, – упрямо проворчал он.

Жена выразительно закатила глаза и снова принялась драить кружки. Как бы то ни было, в городе введено военное положение. Это действительно вызывает беспокойство. Понятно, если бы такое произошло где‑нибудь за границей. Но только не в Англии. Не в Лондоне. Почему они требуют, чтобы горели все лампы? Боятся Тьмы? Все называют это Тьмой, потому что это происходит по ночам. Говорят, что люди теряют из‑за этого рассудок и начинают блуждать по улицам, устраивая пожары и убивая. Какая‑то бессмыслица. Она сама видела, как рано утром по улице пронеслись военные грузовики, подбирая праздношатающихся, и куда‑то их увезли. Она наблюдала за ними из окна, когда ей однажды ночью не спалось. Какой‑то бедолага лежал прямо на мостовой, накрыв голову руками. Пальцы у него были окровавленные, потому что он пытался открыть крышку люка, но она, видно, была слишком тяжелой или он не смог как следует ухватиться. Когда его бросали в машину, он не сопротивлялся, не сказал ни слова. Лицо у него было смертельно бледное, как у привидения, а глаза черные, полузакрытые. Она вздрогнула. Совсем как в одном старом фильме ужасов.

– Куда подевался весь слабый эль, будь он трижды проклят?

Она оторвалась от своих мыслей и переключила внимание на мужа.

– Не ругайся в баре, Алекс. Я же тебя просила.

Он посмотрел на Шейлу, затем окинул взглядом зал.

– Да там почти никого уже нет.

– Не важно. Ты должен отучиться от этой привычки. В этом нет необходимости.

«Глупая корова», – сказал он про себя.

– Не могли же мы его весь израсходовать. Последние две недели торговали только до обеда.

– Алекс, в погребе его полно. Надо только взять на себя труд спуститься и принести.

Алекс с недовольным ворчанием нагнулся и потянул за кольцо люка.