Роуч посмотрел вокруг.

— Где же Тобиас? — спросил он присутствующих. — Ему было приказано прийти. Дверь открылась.

— Ага, Тобиас! Вот твой подопечный. Он завтра отправится с тобой в резервацию. Сегодня он может переночевать в казарме.

— Хау.

Индейцы вышли. На дворе смеркалось, наступал вечер. Тобиас повел Токей Ито в блокгауз-казарму. Две керосиновые лампы слабо освещали мрачное помещение. Делавар порылся у себя в углу. Он дал дакоте немного пеммикана. Легкая улыбка скользнула по лицу Токей Ито, когда он получил от него свою старую трубку.

Вечером в блокгаузе собрались солдаты, они болтали, курили, играли в карты. Большинство не обращало никакого внимания на индейцев, но кое-кто из старых солдат бросал в их сторону недобрые взгляды.

— Что нужно тут у нас этой свинье?

— Может быть, он расскажет, как убил Джорджа и Майка!

— Надо отобрать у него огниво, не то мы сегодня ночью опять взлетим на воздух!

Дакота старался не показать вида, что он понимает. Делавар молчал, не подавая повода к столкновению.

— Пойдем к лошадям! — предложил он.

Дакота поднялся, и они покинули блокгауз. Вахта у ворот выпустила Тобиаса с его спутником. Снаружи в загоне несколько лошадей щипало серую зимнюю траву. Буланый жеребец стоял с опущенной головой. Дакота тихонько позвал его. Буланый навострил уши и в несколько прыжков был у изгороди. Он прикоснулся своими мягкими ноздрями к щеке единственного человека, которого терпел на своей спине. Дакота погладил его по шее.

Индейцы поняли друг друга с единого взгляда. Тобиас отодвинул жердь, закрывающую выход из загона, и они, взяв своих коней, поехали прочь от форта. Почувствовать простор прерии было первым желанием освобожденного.

Когда форт остался далеко позади и их уже не могли ни увидеть, ни услышать оттуда, они остановились. Дакоте пришлось резко осадить Буланого, который изо всех сил рвался вперед.

В воздухе, сверкая, проносились снежинки. Между облаками мерцали звезды. Полная луна, госпожа ночи, поднималась по небосводу, рассеивая тьму своим оранжевым светом. Вокруг лежала безлюдная земля. Ее сыновья — дакоты — были изгнаны отсюда. В последний раз видел вождь родной край. И он вдруг запел. Негромко, глухо звучала эта грустная песня о бескрайней прерии. Звуки ее мешались с хриплым дыханием ветра. Вождь пел о судьбе своего народа, пение его временами прерывалось приступами кашля. Безродный делавар слышал в песне и свою собственную печаль.

Индеец словно бы разбудил спящую землю. На освещенном лунном светом склоне холма появилась непонятная тень. Она приближалась. Черное большое животное шаг за шагом двигалось на голос. Глаза у него горели.

Вождь не пошевелился, он продолжал петь. И песня притягивала зверя своей чарующей колдовской силой. Животное стало ползти, издавая ворчащие звуки. И вот это ворчание перешло в визг. Зверь узнал вождя.

— Охитика!

Собака бросилась к индейцу с такой радостью, что тому пришлось напрячься изо всех сил, чтобы не упасть. Буланый узнал черного волкодава. Он зафыркал и стал щипать чахлую траву.

— Ну вот, он снова ест, — сказал делавар.

Потом индейцы поехали назад к форту. Они остались снаружи палисада, в загоне у лошадей, и караульный не обращал на них никакого внимания.

Делавар вернул дакоте обоюдоострый нож с резной рукояткой.

Дакота сунул привычное оружие в ножны.

На следующее утро, еще не успели проснуться обитатели гарнизона, а оба индейца уже стояли на берегу реки. Они собирались купаться. Караульный при лошадях подошел к ним. Это был пожилой мужчина с окладистой бородой.

— Оставь это, — сказал он дакоте. — Вода в реке ледяная, а ты больной. Ты что же, решил околеть после того, как тебя освободили? Иди в блокгауз! Я тебе дам теплой воды! И никому до этого нет дела!

Вождь не ответил ему и не внял предостережению.