Именно Грэйсин решает, что я слишком долго принимаю душ, и забирает меня оттуда. Он просто появляется по ту сторону стекла, протягивает руку, чтобы выключить воду, а затем дает мне полотенце. От его даже мимолетного прикосновения к моей руке по моей коже пробегают мурашки. Я ожидаю, что он отвернется, пока я буду оборачиваться в полотенце и выходить из душа, но он этого не делает.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он, и меня раздражает, что в его голосе нет никаких эмоций.

Куда же делся тот расчетливый, коварный и кокетливый мужчина, которого я знала? Его отсутствие только подтверждает мои мысли, что все произошедшее было лишь игрой, а я как наивная идиотка попалась на эту уловку.

Думаю, это замечательно, что я больше не веду себя как идиотка.

– Что ж, это справедливо, – говорит он, когда я смотрю на него немигающим взглядом и не отвечаю на заданный вопрос. – Могу ли я сделать что-то, чтобы тебе было здесь удобнее?

– Ты можешь сообщить мне, когда я смогу уйти.

Нет смысла ходить вокруг да около. Я не для того провела два месяца в бегах, чтобы он нашел меня. После того, что он сделал, единственное, чего я хочу, – это оказаться от него как можно дальше. Возможно, правительство рассматривает новые заявки на получение разрешения на проживание на Международной космической станции или на какой-нибудь более отдаленной планете.

– Сейчас тебе небезопасно уходить отсюда, – говорит он, и хотя выражение его лица остается неизменным, на мгновение Грэйсин сжимает губы.

– И что это значит? – осторожно спрашиваю я, опускаясь на кровать и позволяя ему укутать меня одеялом.

Он отводит взгляд, и я подавляю желание силой заставить его посмотреть на меня.

– Это значит, что ты будешь находиться здесь до тех пор, пока не станет безопасно.

– Где это «здесь»?

– У меня дома.

Я откидываюсь на подушку, не веря своим ушам. Конечно, я предполагала, что нахожусь в его доме, но не думала, что это окажется правдой. Я вспоминаю ванную комнату, которая стоит целое состояние, и эта ванная комната не вяжется у меня в голове с мужчиной, с которым я познакомилась в Блэкторне.

Его вопросы вызывают у меня головную боль, и он видит это на моем лице, потому сам закрывает шторы и приглушает освещение, не дожидаясь моей просьбы.

– Отдохни немного, мы можем поговорить об этом позже.

– Я не хочу ужинать, – кричу я женщине, пришедшей пригласить меня вниз. – Я хочу уйти! Прямо сейчас!

Мой властный тон не производит на нее особого впечатления. Несмотря на то, что ее рост не превышает пяти футов, она сдержанно реагирует на мою грубость, а выражение ее лица постепенно становится более мрачным.

– Мистер Кингсли хотел, чтобы вы присоединились к нему за ужином ровно в шесть часов.

Вероятно, она подразумевает, что опоздание станет смертным грехом.

Когда женщина уходит, я возвращаюсь в кровать, крича ругательства, которые не осмеливаюсь произнести в лицо тирану. Прошло уже три недели, а я так и не покинула этой комнаты. Поначалу я чувствовала себя слишком подавленной, эмоционально и физически истощенной, чтобы заниматься чем-то, кроме самого необходимого: спать, есть, принимать душ – и так по кругу. Спустя семь дней после моего прибытия в этот дом, заботливый доктор решил, что я достаточно оправилась от болезни. Тогда я решила, что настало время для беседы, которую мы с Грэйсином намеревались провести, или же для моего отъезда.

Как же я ошибалась!

Как только доктор ушел, я приняла душ, надела одежду, которую мне предоставили, и уже собиралась уходить, но дверь оказалась заперта. Кажется, дверь оставалась запертой все три недели, а открывалась только женщиной, приносившей еду.