Меня разбудил звон колец на шторках за две кровати от меня, и я, открыв сонные глаза, увидела маленькое тельце с головой монстра, как подсказало мое детское воображение. Голова была совершенно лысой и такой большой, что любое ее движение, казалось, могло сломать хрупкую шею. Настенная лампа отбрасывала тусклый оранжевый свет на больничную койку. Женщина склонилась над ней, ее рука коснулась крохотных детских пальчиков, а потом шторки задернули, и я снова провалилась в беспокойный сон.

В течение двух дней шторки вокруг той кровати оставались задернутыми, врачи и медсестры периодически заходили в этот бокс, но всегда плотно задвигали шторы, мешая нам разглядеть, что же там происходит. На третью ночь, как будто во сне, я снова увидела женщину, и по ее позе догадалась, что она опечалена. Я увидела, как ночная медсестра взяла на руки сверток, понесла его к двери, а потом свет погас, и мои глаза снова закрылись.

На следующее утро шторки были раздвинуты, пустая койка аккуратно застелена, и от младенца не осталось и следа. Детская интуиция подсказала мне, что он умер. Но я знала, что не стоит расспрашивать об этом.

Каждый день, после дневного сна, я наблюдала за детьми, которые с нетерпением смотрели на двери палаты, ожидая прихода родных. Я видела, как загорались радостью их лица, как они тянули руки для объятий, слышала их восторженные крики и с особой остротой ощущала собственный ужас. Лежа на больничной койке, я не могла избежать отцовского взгляда, как не могла избавиться и от страха перед ним.

Прошло шесть недель моего пребывания в госпитале, когда отец явился один. Воспоминания, которые слегка развеялись рутиной больничной жизни, снова ожили в моем сознании, и пальцы судорожно схватились за простыню.

Я задалась вопросом, где же мама, когда он взял меня за руку и нагнулся, чтобы поцеловать в щеку. Словно отвечая на мой немой вопрос, он сказал, что мама сильно простудилась и не хочет тащить микробы в больничную палату. В тот день его густые волнистые волосы сияли бриллиантином, а медсестры сияли от его улыбок. Но в глубине его глаз притаился грязный мерзавец, который прорывался наружу с каждым произнесенным словом.

Не отпуская моей руки, пока я сползала с подушек, забираясь под одеяло, он произнес:

— Антуанетта, я скучаю по тебе. А ты скучаешь по своему папе?

Покорная марионетка взяла во мне верх.

— Да, — прошептала я, и моя вновь обретенная сила, казалось, снова меня покинула.

— К твоему возвращению обязательно приготовлю тебе подарок. Тебе ведь он понравится, правда, Антуанетта?

Я не стала спрашивать, что это за подарок, — я и так знала. Я чувствовала, как он сжимает мою руку в ожидании ответа. Я посмотрела на него и произнесла то, что он хотел услышать:

— Да, папа.

Он просиял, и я увидела его удовлетворенный взгляд.

— Ты становишься умницей, Антуанетта. Завтра я опять приду.

И он пришел.

Медсестры постоянно твердили мне о том, какой хороший у меня папа, как он любит свою маленькую девочку, как здорово, что я скоро смогу вернуться домой.

После его третьего визита я дождалась, пока другие дети заснут, вытащила шнурок из своей ночной сорочки, обмотала один конец вокруг шеи, а другой привязала к спинке кровати. И бросилась на пол.

Разумеется, меня быстро обнаружили. Ночная медсестра решила, что я впала в депрессию от долгой разлуки с домом. Она стала заверять меня в том, что ждать осталось недолго. Потом уложила меня в постель и сидела рядом, пока я не провалилась в сон. На следующее утро из моей ночной сорочки вытащили шнурок.

В тот день пришли оба родителя. Мама взяла мою руку, а отец стоял сложив руки на груди.

— Антуанетта, — сказала она, — я уверена, что вчера ночью произошло недоразумение.