То, что из этого порочного круга пора выбираться, Дэ-Цзун понял давно, а ситуация тем временем ухудшалась не по дням, а по часам.

Во-первых, с каждым днем становилось все яснее, что войны в Поднебесной не избежать. Дэ-Цзун не взялся бы утверждать точно, кто и против кого будет воевать: Россия в союзе с Германией и Францией против Британии в союзе с Американскими Штатами и Японией или как-то иначе. Одно было очевидно: вслед за захватом портов ключевые интересы ведущих держав сошлись именно здесь, в Китае, и разрешиться миром они уже не могли.

А во-вторых, подняла голову Триада, а ее Дэ-Цзун опасался не меньше, чем европейцев, – были на то основания. Братство Пяти Предков никогда не имело никаких иных целей, кроме власти, а власти в стране и так на всех не хватало. Да еще и эта традиционная продажность Триады…

Уже на тринадцатом году правления второго маньчжурского императора бойцы монастыря Сю Лан с легкостью обменяли высочайшие духовные принципы на звонкую монету и приняли заказ двора на подавление восстания в Фукиене. За что потом получили не только деньги, но и высочайшее покровительство маньчжуров – разумеется, до поры до времени.

А уж когда Триада осознала, какую власть дает опиум, принципы остались обязательными разве что для рядовых «лошадок». В считаные годы лучшие бойцы лучших монастырей научились всему: ломать ребра портовым кули, подкупать чиновников и полицию, а главное, убивать, убивать и убивать – особенно тех, кто еще не научился поступаться принципами во имя наживы. Так было и во время первой опиумной войны, когда Триада не без удовольствия наблюдала, как британцы разрушают систему государственного контроля за наркотиками; так было и во второй опиумной войне… и только теперь все поворачивалось иначе.

Четыре крупнейшие державы мира, внезапно захватив крупнейшие бухты и фактически вынудив Поднебесную уступить им колоссальные прилегающие к берегам территории, штыками отбросили Триаду на сотни миль внутрь страны и взяли всю экономику портов в свои руки – включая и опиум.

Дэ-Цзун и сам был взбешен, когда это произошло, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что именно так, наглым захватом, судьба и дала Китаю уникальный шанс избавиться от преступной «параллельной власти» и стать по-настоящему сильной и единой страной. И вот для реализации этого уникального шанса Дэ-Цзуну и нужен был этот блаженный философ Кан Ювэй.

Дэ-Цзун представил себе стройные ряды одетых в одинаковые костюмы, одинаково постриженных и одинаково думающих мужчин и женщин, не цепляющихся ни за семью, ни за деньги, и удовлетворенно прищурился. Кан Ювэй, этот вечно плавающий в облаках мечтатель, и сам не понимал, сколь гениальное учение изобрел.

Нет, Дэ-Цзун прекрасно видел, что это только абрис, общие наметки будущей великой державы, но Кан Ювэй предложил и вполне практичные и понятные вещи: введение бумажных денег – естественно, с изъятием у населения серебра; перенос столицы – само собой, с отставкой приросшего к Пекину чиновничьего хлама, а главное – создание демократического парламента, в котором этнические китайцы при любом раскладе будут иметь над маньчжурами абсолютное численное превосходство. И для всего этого нужен был мир – пусть позорный, пусть неравноправный – и, само собой, реформы.

Но пока все шло не так, как хотелось. Уже в апреле в портах начались инспирированные Триадой волнения и нападения на иностранцев. А затем прошел слух о том, что никому прежде не известное общество «Ихэтуань» – «Кулак во имя справедливости и согласия» – собирается объявить иноземцам войну. А потом разлилась Желтая река, а затем началась засуха, и миллионы крестьян, свято убежденные, что все беды всегда идут от чертовых иностранцев, сделали свои собственные выводы. В империи вызревал бунт.

Дэ-Цзун вздохнул. Бунт против четырех крупнейших держав мира был сейчас, да еще при нынешнем руководстве, ни к чему.