Курбан подумал, не кинуть ли альчики еще раз, чтобы выяснить, чем грозит проступок Бухэ-Нойона и что будет с ним, с Курбаном, дальше, и… не рискнул. Боги не любили, когда смертные совали носы в их планы и дела, даже если это делает шаман.

Пошатываясь, Курбан вернулся в лагерь, присел около вповалку спящих у потухшего костра казаков и в следующий же миг почувствовал, как волосы на его загривке встают дыбом. На бревне, привязанная крепким шелковым шнурком к руке одного из спящих, сидела дрожащая от холода обезьяна.

– Мечит?! – обомлел Курбан. – Великий Эрлик-хан! Ты что – взамен Бухэ-Нойона послал мне Мечит?!

Худшей казни для него Владыка Преисподней и измыслить бы не смог.

4 июня 1898 года после двухчасовой аудиенции у Дэ-Цзуна совершенно ошалевший от немыслимой удачи Кан Ювэй наконец-то поверил, что его назначили прикомандированным секретарем Главного управления иностранных дел – с правом непосредственного доклада императору. Более того, Дэ-Цзун принял почти все его предложения! И – самое немыслимое – Дэ-Цзун сразу, без малейшей проволочки предложил Кан Ювэю подготовить проект указа «Об установлении основной линии государственной политики»… чтобы было что показать Гуансюю.

– Меня допустят к Гуансюю? – не веря, что это с ним происходит наяву, обомлел Кан Ювэй.

– Вы имеете на это право, – сухо кивнул Дэ-Цзун. – Просто запишитесь в канцелярии и ждите назначенной даты.

Кан Ювэй схватился за сердце и счастливо, во весь рот разулыбался. И меньше чем через неделю это произошло.

Император долго и внимательно изучал коленопреклоненного философа и вдруг улыбнулся.

– Мне как раз недавно приснился замечательный сон.

Кан Ювэй удивленно хлопнул глазами, не зная, что ответить, но Их Величество, похоже, уже вспомнил, зачем просил аудиенции прикомандированный секретарь МИДа.

– Расскажите мне о ваших идеях, Кан Ювэй. Вы ведь, говорят, настоящий современный ученый, – император мечтательно вздохнул, – а я так люблю все современное…

Кан Ювэй вытаращил глаза: в Поднебесной было принято любить только древнее! Однако спустя полчаса они уже болтали, как хорошие знакомые, и Кан Ювэй взахлеб перерассказывал все свои реформаторские идеи: об отмене системы экзаменов, об открытии в Пекине университета, о модернизации флота и порядке принятия государственного бюджета – обо всем!

– Все дело в моей новой доктрине трех стадий развития общества! – с жаром объяснял Кан Ювэй. – Понимаете?! Должна быть строгая корреляция стадиальных изменений во времени и пространстве! И пока мы находимся на стадии хаоса, внутренним содержанием целого является отдельная провинция, а внешним – вся Поднебесная. Понимаете?

– Интересно-интересно… – ошарашенно моргал император.

– Но когда мы войдем в стадию подъема к равновесию, все изменится! И вот тогда…

Император хмыкнул и вдруг опечалился, а Кан Ювэй запнулся на полуслове и замер.

– А что мне делать со старухой? – болезненно сложил брови шалашиком Гуансюй. – Скажи мне, философ, что мне с ней делать?

Кан Ювэй похолодел. Он прекрасно знал, что у этих стен могут быть уши и кое-кому одно неосторожное слово может стоить головы. Но останавливаться на полпути? Особенно теперь, когда победа его идей так близка?!

– У Вашего Величества гораздо больше сторонников, чем он думает, – отважно выпалил он и невольно повел шеей.

Голова пока держалась на месте.

На третьем допросе поручик его узнал.

– Вы ведь тот самый полицейский, – прищурив глаза, уставился он на Кан Ся.