Жена часто звала Егора в театр или в кино. Он по­стоянно отказывался, ссылался на усталость и валился на диван. Женщина уходила с подругами и, по словам тещи, возвращалась вовремя. Егор к ее возвращению всегда спал. Он любил отдых, но только на диване или в постели. Иногда мог посмотреть фильм по телевизо­ру. Даже книги брался читать, но вот только ни одной не прочел до конца, засыпал. Егора за это высмеива­ли все домашние, но не переломили. Человек всем отвечал так: «У меня на работе всякий день такое кино, что кожа дыбом стоит от ушей до пяток. Никакими фильмами не удивить, сыт всякими сюжетами». Он отворачивался спиной к домашним и вскоре засыпал.

Егор был спокоен и уверен в своей семье, никогда не контролировал жену. А у той появился провожатый. Поначалу этот человек держался робко, а потом... Егор не сразу понял, отчего так резко изменилось отноше­ние его Тамары к нему. Куда делись совсем недавние нежность, послушание, забота? Женщину словно под­менили. Она все чаще срывалась на крики, упреки, ссоры, потом вовсе заявила, что не может жить с ним под одной крышей.

—   Что предлагаешь? Чем тебя не устраиваю? Я не пью. Не сижу на игле, не таскаюсь по бабам. Всю зарплату до копейки несу домой. Никого пальцем не тронул, словом не обидел. Что еще надо? — удивился Егop неподдельно.

—   Нет в тебе искры! Мужчина должен костром го­реть от любви к женщине, а ты — кучка пепла! Ни теп­ла от тебя, ни радости. Сплошная вонь от носков. Я скоро забуду, какое у тебя лицо, все время спишь, отвернувшись задницей ко мне. Разве для того выхо­дила замуж, чтоб быть при тебе в сторожах и сидел­ках? Да надо мною смеются. Я что, убогая, горбатая? Для чего я здесь? Зачем женился? — кричала жена.

—   Успокойся, скажи, чего хочешь от меня? На ушах ходить и впрямь не умею. Развлечений не признаю. Их на работе по горло. Сама знаешь, устаю неспроста. Не нужен стал, давай, расстанемся. Только помни, дочь не отдам.

Тамара как-то сразу стихла, а через неделю, когда Егор поверил, что бзик прошел, и жена образумилась, она сказала, что им нужно поговорить наедине. Они долго просидели в спальне.

—   Прости, Егор. Я люблю другого. Нет, я не изме­нила, не опозорила, но я несчастна с тобой. Постарай­ся понять правильно, мы слишком разные. Давай рас­станемся по-человечески, не пороча семью и прожито­го вместе времени. Если дочь захочет остаться у те­бя — ее воля, я стану помогать. Мне ничего не нужно. А если дочь уйдет со мной, алименты не потребую. На раздел квартиры не подам.

—   А если и с ним семья не состоится, ко мне зап­росишься? — прищурился как в прицел.

—   Не тревожься. Если и в этот раз промахнусь, останусь одна навсегда. Обо мне ты никогда и ничего не услышишь. Мать уйдет со мною. У вас с самого начала ничего не сложилось. Как справишься с дочкой сам? Подумай! Мне так не хочется доводить наш раз­вод до суда и огласки, хочу уйти тихо, без пересудов и проклятий.

Но дочь и теща, узнав о решении родителей, при­няли сторону отца.

—   Нет! Я от папки никуда ни на шаг! С ним останусь!—заявила Оля и встала за спиной Егора. Мол­чаливые злые слезы катились по лицу дочки, она смот­рела на мать чужими, холодными глазами, не пытаясь остановить, уговорить. Она поняла, у взрослых можно многое выпросить, кроме одного: вернуться в семью, в мамки и жить как раньше.