— В общем, вы хотите, чтобы я отправлялся обратно к рыбам?

Она наклонилась ко мне. В темноте смутно обозначился ее профиль.

— Нет, — сказала она с иным выражением. — Я не хочу, что вы возвращались к рыбам. Не уверена, что плыть по течению — ваш удел.

Гордость переполнила меня. Опять повисла тишина, но вскоре я прервал молчание:

— Я согласен с тем, что вы говорили.

— С чем именно? Вы про мой небольшой монолог насчет океана и течений?

— Да.

— Я склонна несколько чересчур увлекаться метафорами. Особенно когда пытаюсь объяснить свои поступки самой себе. Было очень мило с вашей стороны выслушать меня.

— Наши взгляды во многом сходны.

— Правда?

— Да. — Я запнулся, подбирая нужные слова. — Весь вечер я презирал себя за то, что веду себя, как все остальные рыбы.

— Уверена, вы не такой.

— Надеюсь, что не такой. Но я одеваюсь, как они, говорю, как они, возможно, даже думаю, как они. Мои убеждения не слишком тверды и не очень четко сформулированы — по крайней мере, по сравнению с вашими.

— Не много же мне сейчас пользы от моих убеждений, — вымолвила она сухо.

Несмотря на темноту, я понял, что она улыбается.

— Дело вот в чем, мистер Фаррел. В смысле, Джеймс. Человеку приходится мириться с некоторой долей давления со стороны общества. Опасность приходит тогда, когда вы чувствуете, что поддаетесь ему, что оно тянет вас на дно. Мы должны сами распоряжаться собственной жизнью, но на практике этого не происходит. Мы думаем так, как думают наши друзья, наша семья. Сколько вы знаете людей, которые выбрались за пределы своего маленького течения? Думаю, очень немногих. А в той стае, в какой нам выпало передвигаться, их и того меньше.

— Что это за стая?

— Вы меня спрашиваете? Вы провели целый вечер с этими людьми, там, внизу. И вы еще спрашиваете? — В голосе ее слышалось негодование. — Деньги и образование должны бы давать человеку свободу. Но этого не происходит. Привилегии — та цепь, которой мы прикованы к миру наших прадедов, у других рыб, в других стаях такого нет. Вы и представить себе не можете, — закончила она с горечью, — какие на вас возлагают ожидания, если ваша прапра умудрилась соблазнить Карла Второго и получить в результате титул для своего рассерженного мужа.

— В вашем роду так и произошло?

— О да! Я знаю, по выговору меня можно принять за американку. Но это результат образования. Я англичанка до мозга костей. Семейные традиции так плотно опутывают меня, что я иногда спрашиваю: а много ли во мне настоящего? Какой процент себя самой я действительно имею право считать своим собственным? — Элла в последний раз затянулась. — Иногда мне кажется, что большая часть моей души принадлежит поколениям моих предков. И именно они распоряжаются моей жизнью.

Она окончила свою речь и одновременно докурила; я услышал шорох картона: она бросила окурок в пустую коробку.

— Гадкая привычка, — заметил я.

— Так и есть.

Мы молча сидели рядом.

— Вы считаете меня очень странной, Джеймс? — спросила она наконец.

— Я считаю вас удивительной. — Я чуть было не взял Эллу за руку, но слишком долго колебался и упустил момент. — Какой он, ваш остров?

— Мой остров?

— Ну, тот, на который вас выбросило течением. Расскажите, какой он. Пока что вы сообщили только, что там неинтересно, хотя не похоже.

Элла ответила не сразу. Напрягая зрение, я смотрел на едва различимые контуры ее носа и щеки. Когда она заговорила, я заметил, как блеснули ее белые зубы.