Тут Анри Таве сразу же насторожился.

— Не знаю никакого В. Тьери и сыновья, — проворчал он. Месье Таве, будучи сам negotiant a Bordeaux, знал почти каждого винодела в лицо. Не то что какой-нибудь там замок в семидесяти километрах к северу. — Выясню, — обещал он.

— Ну и, наконец, указан год урожая.

— Какой год?

— 1979-й. Он фыркнул.

— О, урожай был обильный и вполне качественный.

— Вообще довольно красивая этикетка, — заметил я. — Кремовый фон, на нем черные и золотые буквы, а сам chateau вычерчен схематически, но очень элегантно, одной линией. Надо сказать, этот chateau мне что-то страшно напоминает… Жаль, что вы не видите этого рисунка, тут же узнали бы.

— Так отклей этикетку, Тони, мой мальчик, и пришли ее мне.

— Да, это мысль.

— Ну а вино под этой этикеткой? — осведомился он. — Что это было за вино?

— Похоже, в основе итальянское. Возможно, смешано с югославским, потом опять смешано с тем, что оказалось под рукой. Думаю, определить его происхождение не под силу даже профессионалу-дегустатору. Довольно светлое, легкое… Не слишком выраженный вкус. Немного незрелое. Но в целом довольно неплохое. Пить можно. Откуда бы оно ни взялось, его не слишком испортили перед тем, как разлить по бутылкам.

— Бордо в бутылках… — задумчиво протянул он.

— Если этого chateau не существует, вино могли разлить где угодно, — заметил я. — Пробку я сохранил. По виду новенькая, никаких букв или цифр.

Передо мной на столе стояли, выстроившись в ряд, шесть пробок, все одинаковые. Когда в подвале деревенский винодел разливает вино по бутылкам, он печатает на пробке свое имя и год урожая. И торговец или потребитель, заказывающий деревенское вино, всегда первым делом смотрит на пробку. Вообше-то мошенник вряд ли станет подделывать и пробку — слишком уж велик риск. Можно нарваться на знатока, который с первого взгляда распознает что ему подсовывают что-то не то.

Надо сказать, что этикетки для бутылок с вином из «Серебряного танца луны» были подобраны с толком. Знакомые, всеми уважаемые названия, вина такого сорта стоят недешево. Само же вино, капля среди безграничного моря европейских вин, стояло изготовителю примерно одну пятнадцатую от суммы, которую выкладывали за него клиенты Ларри Трента.

Я спросил Анри Таве, когда он теперь позвонит.

— Завтра вечером, в это же время. Постараюсь утром все выяснить.

Я поблагодарил его несколько раз, и мы распрощались. Я представил, как он торжественно восседает у себя в столовой за большим обеденным столом, покрытым кружевной скатертью, и попивает арманьяк после ужина. И категорически отказывается идти смотреть телевизор с женой.

Вообще, на мой взгляд, Флоре было совершенно некого бояться. И комплексовать — тоже незачем. В мире скачек ее знали, для дамы средних лет, матери семейства, выглядела она просто прелестно. Да и одета была соответствующим образом — в пошитый на заказ костюм и, по всей видимости, страшно дорогие туфли. Однако, как известно, самоуверенность происходит из внутреннего состояния, а что касалось внутреннего состояния Флоры, то оно сейчас больше всего напоминало застывший и немного трясущийся студень.

— Только не спрашивайте, почему его зовут Окни, — говорила она. — Просто его там зачали.

Я рассмеялся.

— Да-да, правда, и это ему не нравится. Нет, само имя нравится, есть в нем какое-то благородство и величие, а это для него очень важно. И, Тони, дорогой, если б он обладал манерами и произношением Джимми, то имя Окни было бы ему в самый раз… Придает нечто возвышенное, отмечает принадлежность к высшему классу.