— При таком ветре не стоит держать дверь открытой, — сказал он. — Не так уж от плиты жарко.

Он снял каскетку, положил ее на низкий стульчик у стенного шкафа и сел на свое место. Читать при таком слабом свете он не мог и сидел в спокойной позе, положив локти на стол. Время от времени он смотрел в окно, потом, вздохнув, поворачивался к огню. Несколько раз он принимался барабанить пальцами по столу. Мать, стоя у плиты, следила за ним.

— Ну чего ты нервничаешь? — спросила она.

— Это я-то нервничаю? Да я ничего не сказал. Я ни слова не сказал, а ты говоришь, что я нервничаю, и всегда ты так!

— Ты ничего не сказал, но я отлично вижу, что ты нервничаешь, хотя бы уж по тому, как ты барабанишь по столу…

— Да это я машинально.

Мать ничего не ответила. Она приподняла крышку с кастрюли, опять накрыла кастрюлю, подошла к столу, переставила корзинку с хлебом.

— Я не нервничаю, — сказал отец, — но я начинаю волноваться. Неужели с ним что-нибудь случилось?

Они опять помолчали. Мать то и дело подходила к двери, но не решалась открыть ее. Она прислушивалась и настораживалась всякий раз, как с улицы долетал какой-либо шум. Если отец кашлял или скрипел стулом, она, затаив дыхание, с нетерпением ждала, когда опять станет тихо. Спустя некоторое время отец спросил:

— Как у него фонарь на велосипеде-то, в порядке?

— Послушай, Гастон, не придумывай себе страхов, еще не совсем стемнело.

— Да, но любой шофер тебе скажет, что в сумерки хуже всего видно. И когда на лошади едешь, тоже так. Помню, когда я развозил хлеб и возвращался при свете фонаря, так я предпочитал…

— Помолчи, дай послушать!

Они прислушались. Мать подождала, потом открыла дверь. Жюльен стоял во дворе. Она сейчас же обернулась и сказала:

— Вот и он.

— Пусть поставит велосипед в подвал пока еще светло.

Мать вышла и что-то сказала Жюльену. Вернувшись на кухню, она попросила отца:

— Главное, не ругай его. Он ведь только сегодня приехал, мог и запоздать.

Отец пожал плечами.

— Так уж это на меня похоже — сердиться по пустякам.

В кухню вошел Жюльен.

— Здесь ни черта не видно! — сказал он.

— Этой осенью мы еще не зажигали вечером лампы.

— Если садиться за стол в семь часов, света достаточно, ложки мимо рта не пронесешь, — проворчал отец.

— Теперь с каждым днем темнеет все раньше и раньше, — заметила мать.

Отец опять забарабанил пальцами по столу, но не сказал ничего.

— Я все-таки зажгу лампу, — помолчав, сказала мать, — может быть, Жюльен захочет немного посидеть.

— Подай на стол суп, — попросил отец, — он выкипит, если будет долго стоять на огне.

Мать налила в тарелки супу, муж и сын принялись за еду, а она тем временем опустила висячую лампу, сняла стекло, осторожно вывернула фитиль. Затем запалила от печки, кусок бумаги и зажгла лампу. Огонек сначала поколебался, но, как только мать надела стекло, разгорелся ярче и веселей. Мать подождала, потом прикрутила фитиль, и тоже села к столу.

— Когда отвыкнешь от керосинового освещения, ужасно оно странным кажется, — сказал Жюльен.

— Для глаз оно гораздо полезнее, — заметил отец.

— Может, это и так, да только что ни говори, а повернуть выключатель куда проще.

Некоторое время ели молча, потом Жюльен спросил:

— Да, а как же мне без света лечь спать?

— Так же, как прежде ложился, и как мы ложимся.