Гормоны свирепствовали в нем. Двадцать четыре часа в сутки пацан ходил сам не свой и думал и говорил только о бабах. От этого просто обязана была крыша поехать.

— Неправда, — сказала Калерия. — Он нормальный. Он расстроился, когда у нас водилу убили монахи.

— Мерзкие твари, — соглашается Свин. — Нацепят рясы, значит, им все можно. Вот вступлю в отряд, буду их самих резать.

Он просто храбрится, потому что все знают, в монахи с улицы не берут. Да и не надо к ним торопиться. Странные они.

Калерия со Свином сидят в заброшенной хлеборезке и пытаются рассуждать, но никто не признается, что все это словоблудие только для того, чтобы не идти на восьмой этаж Дома Без Крыши и попытаться вытащить оттуда Мику.

— И Санты как назло нету, — обиженно говорит Свин.

А что он обижается? Санты по пятницам никогда не бывает. У парня свои дела, в которые он никого не посвящает.

Калерия вспоминает, как год назад мама предупреждала ее:

— Не связывайся с ним. Этот парень не доведет тебя до добра. Никто не знает, с кем он. А в его возрасте парни уже должны определяться.

Не послушала Калерия мать, ушла из семьи, и вот уже год кочует с Сантой, Микой и Свином. Был еще водила, да убили его позавчера.

В лишний раз Калерия убедилась в справедливости слов матери. Санта так и не прибился ни к монахам, ни к ночной свите Вилория Гуса.

Он пустился в плавание в гордом одиночестве, распустив по плечам свои черные кудри. Ему удавалось все там, где другие детские банды не протягивали и недели. И походы на Зябь, где можно было разжиться консервами и даже оружием. Несколько раз ходили в Заброшенный район за тунганутом и продавали его монахам. Торгаши платили астрами, а монахи за тунганут, случалось, и пиастры отваливали.

Повсюду Санте везло. На Зяби не попались они ни "хохотунам", что поедали человека живьем, ни тем же монахам, которые убивали без предупреждения всех, кто совался в Зябь.

Сколько раз люди Вилория грозились поставить их на ножи, но ничего, все живы до сих пор.

А глаза у Санты грустные. Словно знает великую правду, и она печальна и беспросветна.

Эти слова о Великой печальной правде Калерия придумала сама. И еще. За год Санта ни разу не прикоснулся к ней, опекая, словно старший брат. Укладывает подле себя, укрывает одеялом, что всегда носит в суме, обнимет ласково и все. Баю-бай, моя девочка.

Хоть у Калерии и не было ничего с парнями по-настоящему, природа понемногу брала свое, и лежа рядом с Сантой, девушка испытывала сильное, подолгу не дающее уснуть, волнение. В такие ночи она брала руку спящего Санты и клала себе на низ живота, и горячая волна захлестывала ее.

Девка видная, грудь третий номер, Мика при взгляде на нее слюной исходит, но не трогает. Боится Санты, а тот будто слепой, ничего не замечает.

Мика бы с ума и в этот раз не сошел, если бы Санта с ними был. Да вот незадача, приступ пришелся на самую пятницу, когда атаман уже отбыл в неизвестном направлении.

Калерия игриво взлохматила волосы Свину. Тот только мотнул ее, не прекращая жевать краюху с салом:

— Чего ты?

Сверху с восьмого раздался истошный вопль Мики:

— Ненавижу женщин! Змеиное отродье! Они мир погубили! В нашем городе солнце было, и взрослые детей не убивали, если бы не эти бабы!

— Заткнись! — перекрикивает Свин. — Не то зайду, заставлю сало есть!

Мика замолкает. Он вегетарианец и до смерти боится, что Свин выполнит свою угрозу.

— Зачем ты так? — спрашивает Калерия. — Не пугай малого! Ему и так тяжело!

— Нашла пацана.