Другие народы изыскивают способы превращать своих прежних врагов после смерти в друзей и благодетелей, то есть в духов-хранителей. Этот способ подразумевает почитание отрубленных голов, как принято у некоторых диких племен на Борнео. Когда приморские даяки Саравака приносят из похода домой головы врагов, то несколько месяцев с этими головами обращаются с величайшей заботой и называют самыми ласковыми именами, какие только есть в их наречии. Им всовывают в рот вкуснейшие куски повседневной еды, лакомства и даже сигары. Головы постоянно упрашивают ненавидеть прежних друзей и одарить любовью новых хозяев, так как теперь они стали частью нового племени. Было бы большой ошибкой считать, что такое обращение, которое представляется нам отвратительным, опирается на насмешку.

У многих дикарских племен Северной Америки наблюдателям бросается в глаза траур по врагам, убитым и оскальпированным. Индеец-чокто, убив врага, целый месяц совершал траур, на протяжении которого соблюдал суровые ограничения; такие же обычаи распространены у индейцев племени дакота. По словам одного очевидца, осейджи скорбят по собственным покойникам, «а еще оплакивают врагов, будто те были их друзьями».

* * *

Прежде чем приступить к изучению других обычаев табу, касающихся обращения с врагом, нужно рассмотреть и опровергнуть возражение, которое напрашивается само собой. Мотивировка этих предписаний, возразят нам, имея в виду также Фрэзера и прочих ученых, довольно проста и не имеет ничего общего с упомянутой амбивалентностью. Эти народы находятся во власти суеверного страха перед духами убитых, – страха, не чуждого классической древности и выведенного великим британским драматургом на сцену в галлюцинациях Макбета и Ричарда III. Все обряды умилостивления последовательно вырастают из такого страха, наряду с ограничениями и раскаянием, которые будут обсуждаться далее. В пользу подобного понимания говорит и четвертая группа предписаний, которая не допускает иных толкований, кроме желания прогнать духов убитых, досаждающих убийцам. Еще дикари прямо сознаются в страхе перед духами убитых врагов и объясняют этот страх теми заповедями табу, о которых идет речь.

Данное возражение и вправду выглядит очевидным; будь оно применимо во всех случаях, нам вовсе не пришлось бы прибегать к дальнейшим разъяснениям. Я не стану пока предлагать опровержение, укажу лишь, что имеется и мнение, вытекающее из предыдущих наших рассуждений о природе табу. Из наблюдения за этими обычаями нужно заключить, что поведение дикарей по отношению к врагу не целиком враждебное. В нем присутствуют проявления раскаяния, восхищение врагом и угрызения совести за убийство этого врага. Трудно устоять перед соблазном и не заподозрить наличие среди дикарей заповеди «Не убий», усвоенной задолго до почитания какого бы то ни было божества; нарушение этой заповеди не проходит безнаказанно.

* * *

Обратимся к другим группам предписаний табу. Ограничения для победителей-убийц встречаются необыкновенно часто и по большей части крайне суровы. На Тиморе (ср. приведенные выше обычаи примирения) человек, который возглавлял военный поход, не может сразу вернуться домой. «В его распоряжение предоставляется особая хижина, в которой он с целью телесного и духовного очищения должен провести два месяца. В этот период он не имеет права ни навещать жену, ни прикасаться к пище своими руками; кормить его должно другое лицо» («Золотая ветвь»). У некоторых племен даяков мужчины по возвращении из успешного похода вынуждены несколько дней оставаться в одиночестве и воздерживаться от определенной пищи; им также нельзя прикасаться к железу и общаться с женщинами.