Обпилил бархатной пилой все поверхности, поковка заиграла, заблестела — зайчики забегали по полу, и хотя ты знаешь, что в одном месте наврал, а всё-таки надеешься, что при такой красоте ошибка проскочит незаметно.

Митя оттягивал тот момент, когда следовало проверить свою работу угольником.

Он еще и еще раз легонечко проводил наждаком, добиваясь немыслимой гладкости. Потом, наконец, вынимал из кармана угольник и, приставив его к поверхности, смотрел на свет.

Зазор.

Как ни верти, как ни пристраивай угольник, а зазор бьет в глаза.

Митя пытался прикрыть его в одном месте, но он выскакивал в другом. Он даже как будто рос на глазах, это уже огромная щель, а не зазор, и кажется, что из этой щели дует.

Угольник неподкупен. Его не обманешь красотой.

Теперь и Мите поковка уже не казалась красивой. «Дрянь поковка, самая обыкновенная дрянь. Вырядилась, выпялилась и думает, что обманет. А вот я сейчас сдеру с тебя драчовой пилой всю твою красоту, тогда узнаешь, как обманывать».

Без сожаления он зажал ее в тиски и всем телом налег на ручку.

Рраз! Ага, запищала!..

Еще раз пройдемся драчовкой. Еде тут у нас был зазор? Подавай его сюда. Сейчас мы за него возьмемся. Это, брат, не игрушки. Мы, брат, больше не будем ошибаться. У нас, брат, времени нет на ошибки.

Когда разговариваешь таким образом с самим собой, кажется, что виноват не ты, а кто-то другой, кого ты учишь.

Только сегодня утром он получил от мастера эту поковку четырехсотграммового молотка с квадратным бойком. Грязновато-шероховатый кусок металла, очень отдаленно напоминающий молоток. От первого же прикосновения напильника засверкала, засияла в нескольких местах сталь, и захотелось как можно скорее содрать всю эту неровную, неопрятную поверхность.

Молоток у него будет на славу! Пожалуй, даже много двадцати часов, — вполне можно справиться и побыстрее. Интересно: куда попадет этот молоток? Может, он будет лежать в магазине на полке? Зайдет какой-нибудь важный человек в шляпе, знаменитый инженер, лауреат Сталинской премии, и спросит продавца:

— А ну-ка, покажите, какие у вас есть молотки.

Продавец разложит десяток на прилавке, а знаменитый инженер поднимет Митино изделие и скажет: «Сразу видно, что делал мастер. Заверните, пожалуйста».

Митя самозабвенно пилил, не останавливаясь, не глядя по сторонам.

День пробегал быстро и незаметно. От утренней линейки до обеда каждая минута была заполнена делом, и если дело спорилось, так приятно было тут же, в мастерской, шумно построиться и пойти в столовую на обед.

Пройти надо было всего только через двор в другое здание, но после четырех часов спорой работы на душе у Мити было спокойно и весело; не так весело, как бывало, когда бежишь у себя в Лебедяни в кино или на Дон, а совсем по-другому: как будто так же смеешься, так же хочется громко разговаривать, но это веселье взрослого человека, поработавшего на славу.

И есть хочется по-иному, и руки моешь иначе: смываешь рабочую грязь; а на ладонях у самых пальцев кружочки мозолей.

В столовой шуметь не полагается, но попробуй пообедать тихо, если кругом столько знакомых ребят и каждому хочется сказать два-три слова…

Стулья сами по себе отодвигаются с шумом, ложки и вилки звенят. Посреди стола лежат пухлые ломти ноздреватого хлеба; они разложены колодцем на большой тарелке. Вкусно пахнет борщом, супом, жареной картошкой, мясом. В стаканах — подернутый матовой пленкой кисель.

Тарелка уже дымилась перед Митей.

За четырехместным столом сидели четверо друзей. Степенно и медленно ел староста Петя Фунтиков. Он теперь уже староста группы. Поев, он вытирал хлебом тарелку и клал в нее вилку и нож.