Что скажет по поводу еды Сеня Ворончук, известно его товарищам с первого дня: в Полтаве готовят вкуснее. Тем не менее съедает он всё и часто берет вторую тарелку супа. Он только любит под свои поступки подводить базу.

— Ем две тарелки, потому что для работы нужна сила.

Из столовой вышли порознь, немножко отяжелевшие после обеда.

Митя садится с ребятами на штабеля досок, на солнышке. Тут собираются ученики и других групп. Говорят о работе, о футболе, обсуждают характеры мастеров, немножко хвастают производственными успехами.

— Нам сегодня ножовку дали делать.

— Какой группе?

— Двенадцатой.

— Зачем врешь? Матвей Григорьевич говорил, что план для всех групп одинаковый.

— План одинаковый, а наш мастер принес сегодня ножовку.

— Как принес? Показал, что ли?

— Показал. Говорит, будете делать.

— Когда?

— Вообще.

— Так бы и говорил. А то говорит, — сегодня. Показать можно и трактор, а ты попробуй его сделать…

Митя сидел молча, жмурясь от солнца; до него доносились голоса товарищей, иногда он терял нить разговора.

— Почта была?

— Восемь — один в пользу ЦДК.

— Китайцы им такого жару дали!

— А я тебе говорю, Поль Робсон плевал на их угрозы.

— Если будет валять дурака, мы к его матери войдем…

— Спрячь папиросу, мастер идет!..

Лениво ползут мысли. Валяет дурака Костя Назаров. Это про него сейчас Сеня сказал. Курит парень из двенадцатой группы, который врал про ножовку. А что касается угроз империалистов, то Митя плевал на них так же, как и Поль Робсон.

Вторая половина дня пробегала еще быстрее, чем первая. Приближался вечер, а с ним тоска по дому. Хуже всего было, когда гасили свет после отбоя ко сну.

Никак не удавалось быстро заснуть. С завистью он прислушивался к сонному причмокиванию Сережи, к ровному дыханию Фунтикова, смотрел на фонарь за окном, чтобы от света устали глаза, а сон всё не приходил. То казалось, что подушка слишком теплая, — он переворачивал ее холодной стороной; то одеяло как будто не так лежало и простыня скатывалась к ногам.

Он уговаривал себя: ночью все должны спать, завтра рабочий день, год быстро пролетит, а там каникулы; он поедет домой, выйдет на станции, увидит знакомую мельницу, элеватор. Стоило мысленно дойти до элеватора, как Митя уже точно знал, что теперь не заснуть. Тогда он начинал вспоминать всё по порядку: мать, Дон, яблони, рыбалку, опять мать, школу, снова мать…

Иногда с постели у окна раздавался свистящий шопот Сени Ворончука:

— У нас сейчас повидло варят.

Митя молчал. Может быть, Сеня говорит со сна.

— Не спишь? — спрашивал Сеня, ни к кому персонально не обращаясь: ему безразлично, кто бы ни откликнулся, лишь бы откликнулся.

— Не сплю. А что?

— Я говорю, повидло у нас варят, — слива давно поспела.

Несколько секунд длилось молчание, и если Митя не нарушал его, снова раздавался уже умоляющий шопот.

— До самой речки сады… У вас как речка называется?

— Дон.

— А у нас Ворскла, — обрадовался Сеня. — Берега крутые, нырять удобно. Ты нырять умеешь?

— Кто ж не умеет!

— Вниз головой?

— Смешно.