— Мы вообще разговаривали, — отвечает Митя, глядя в сторону.

— Как это «вообще»? — спрашивает Ворончук.

— Ну, вообще про экзамены.

— А насчет математики ты ему говорил?

— Точно не помню.

— Значит, Фунтиков говорит неправду?

Митя лихорадочно ищет подходящий безобидный ответ, чтобы и Сережины дела остались в порядке, чтобы Фунтиков не оказался лжецом и чтоб сам Митя не был в глупом положении.

Нет в природе такого ответа.

Будут еще в жизни Мити Власова такие комсомольские собрания, на которых он поднимется и скажет в лицо своим товарищам горькую правду; будут собрания, на которых эту правду скажут и ему ближайшие его друзья. И, наверное, он вначале обидится, не заснет в эту ночь, и только на другой день, может быть, поймет, что ему хотели добра, что кому ж тогда и говорить правду, если не близким друзьям комсомольцам! И не только с глазу на глаз, когда можно найти тысячу мелких оправданий. Нет, имей мужество вынести до конца суровое комсомольское собрание. Тебя ругают твои близкие товарищи, твой характер лежит, как на операционном столе, и всем видно, где гнездится твоя болезнь, в которой даже себе ты не хотел признаваться.

Он поймет, молодой комсомолец Митя Власов, что на комсомольском собрании совсем неубедительно звучат те слова, которые кажутся такими вескими в комнате; в комнате можешь, например, сказать, что тебе не нравится математика или черчение, что такой-то парень, по-твоему, несимпатичный, а на собрании всё это выглядит детскими жалобами, как будто разговариваешь с мамой.

— Власов, ты живешь с Бойковым в одной комнате. Как ты считаешь, он достаточно готовился к экзамену по математике?

— Недостаточно, — сказал вдруг сам Сережа Бойков. — Я не повторял правила знаков.

— Значит, ошибся не по рассеянности? — спрашивает Фунтиков.

— Нет, не по рассеянности. Даю слово, — пересдам.

И получилось, что глупее всех вел себя Митя Власов.

Это было его первым боевым крещением.

Больше всего он не хотел, чтобы о его странном поступке узнала Таня Созина. Она, конечно, и не могла узнать об этом, но он почему-то последние дни привык, делая что-нибудь, думать так: «Вот бы сейчас сюда Таню Созину!» или иначе: «Только бы она сейчас сюда не вошла…»

Внешние отношения Мити и Тани даже ухудшились. Встречаясь, они здоровались попрежнему, но, когда она однажды попросила его снова зайти и дать девочкам диктовку «на приставки», он грубо ответил:

— Ну, еще чего не хватало! Мне самому готовиться надо.

Таня пожала плечами, назвала его эгоистом и сказала, что они обойдутся без него. Он хотел догнать ее и сказать, что пошутил, но она уже быстро спускалась по лестнице.

В этот вечер Митя раз двадцать поднимался в коридор общежития, этажом выше, но Таня из комнаты не показывалась. А ведь ему надо было придумать и для себя и для ребят столько поводов к тому, чтобы ежеминутно выбегать в коридор, да еще на другой этаж; там, к счастью, стоял «титан», и Митя в этот вечер таскал кипяченую воду во все комнаты, а в своей — переменил в графине раз пять.

Он злился на Таню за то, что ему приходилось так унизительно вести себя. Хорошо она ему отплатила за диктовку и проверку всех тетрадей! Пусть теперь повозится со своими девчонками. Вот как получат на экзамене тройки и двойки, тогда узнает, как задаваться. Что, ей трудно, что ли, выйти в коридор? Шуток не понимает. А еще член комитета. Ей, наверное, безразлично, что в ее группе будут плохие оценки по русскому языку. Ей бы только за своими косичками следить — завязывать их сзади кренделем.