Спустя пять минут он снова сделал шаг назад, отложил ножницы и опустил руки.

— На сей раз все в порядке — верно, мистер Друри?

Актер изучал себя в зеркале.

— Мы не должны впадать в ошибку чрезмерной искусственности, Калибан.

Куоси усмехнулся. Мистер Друри Лейн явно был им доволен — он называл Куоси Калибаном, только когда особенно ценил его работу.

— Ладно, сойдет. Теперь волосы.

Куоси отошел в противоположную сторону комнаты, зажег лампу и начал обозревать парики на проволоке. Лейн расслабился на своем стуле.

— Калибан, — пробормотал он задумчиво, — боюсь, мы никогда не придем к согласию в фундаментальном вопросе.

— Каком? — не оборачиваясь, осведомился Куоси.

— Истинной функции грима. Если ты ошибаешься, манипулируя своими орудиями, то только в направлении излишнего совершенства.

Куоси снял с проволоки лохматый седой парик, выключил лампу и вернулся к хозяину. Опустившись на скамейку перед Лейном, он достал странной формы гребень и начал работать над париком.

— Излишне совершенного грима не бывает, мистер Лейн, — сказал Куоси. — Мир полон никудышных гримеров.

— О, я не подвергаю сомнению твой гений, Куоси. — Лейн наблюдал за быстрыми движениями рук старика. — Но я повторяю: мелкие детали не столь важны. Они, выражаясь фигурально, бутафория. — Куоси фыркнул. — Ты не принимаешь во внимание панорамный инстинкт нормального человеческого глаза. Средний наблюдатель в большей степени воспринимает целое, чем частности.

— В том-то и дело! — горячо возразил Куоси. — Если одна из деталей неверна, страдает целое, и глаз ищет деталь, которая его портит. Поэтому я настаиваю на совершенстве деталей!

— Отлично, Куоси, — одобрил Лейн. — Твой аргумент вполне убедителен. Но ты не вполне меня понял. Я никогда не говорил, что детали грима могут быть настолько небрежны, чтобы привлекать к себе внимание. Напротив, они должны быть безупречны. Но не все детали необходимы! Чрезмерная правильность грима все равно что старательно изображенные художником каждая волна в море и каждый лист на дереве. Они, как и каждая морщинка на человеческом лице, признаки плохого искусства.

— Ну, может быть, — нехотя согласился Куоси. Поднеся парик к свету, он начал делать ритмичные движения рукой с гребнем.

— Ты ведь знаешь, — продолжал актер, — что одни элементы лица следует подчеркивать сильнее, чем другие. Если бы ты гримировал меня Авраамом Линкольном, то должен был бы подчеркнуть бороду и губы и ослабить другие элементы. Полную характерность создают движения и жесты. Например, восковой манекен, соответствующий оригиналу до последней детали, остается неживым предметом. Если бы он мог двигать руками, шевелить восковыми губами, вращать стеклянными глазами… Ты понимаешь, о чем я.

— Теперь все в порядке, — невозмутимо сказал Куоси, снова поднося парик к яркому свету.

Друри Лейн закрыл глаза.

— Вот что всегда притягивало меня в актерском искусстве — возможность добиваться сходства с реальностью движением, голосом, жестом… Беласко обладал сверхъестественным даром воссоздавать жизнь даже на пустой сцене. В одной из пьес ему требовалось ощущение уюта, но было недостаточно мерцающего огня в камине и других усилий декоратора. Перед началом каждого спектакля Беласко связывал кошку, чтобы она не могла двигаться, а перед тем, как занавес поднимался, освобождал ее от пут. Кошка вставала, зевала, потягивалась перед камином, а публика, хотя на сцене еще не было произнесено ни единого слова, видела перед собой хорошо знакомую теплую и уютную комнату.