У него было отличное расположение духа. Холодный, солнечный, туманный день был приятен ему, как холодный, настоянный на травах квас – совсем тот же кисловатый терпкий вкус и пряный запах, неожиданная радость и сильное ощущение молодой здоровой жизни во всем теле.

«Как мне все удается! – думал он с удовольствием, идя через двор. – Умный человек везде найдет возможность пожить со вкусом. Забавно, забавно… жить забавно!» Он вспомнил, как Соня Штальбаум, заспанная, смешная и умилительная со сна, как помятый толстый сонный котенок, вытащенный из валенка, куталась в шаль, пила в постели кофе и смотрела на него преданным и влюбленным взглядом… Потешная дурочка, в сущности…

Федор, улыбаясь, вошел в горницу. На столе стоял самовар и чайная посуда; за столом, кроме верных опричников, обнаружился отец Василий. Вид у батюшки был встревоженный, он нервно похлебывал чай, гладил бороду – и в его лице, когда он поднял глаза на Федора, было более мрачной деловитости, чем обычной приветливости.

Игнат курил с брезгливо-насмешливым видом. Иван Кузьмич, зеленовато-бледный, со страшными, черными подглазинами, доливал в чай рому и брякнул графинчиком об чашку.

– Добрый день, батюшка, – удивленно поздоровался Федор, присаживаясь к столу. – А отчего это у вас вид такой… панихидный?

– Добрый день, Федор Карпыч, – ответил отец Василий. – Иван Кузьмич мужика посылал за мной нынче спозаранку. Нечистая сила в лесу разгулялась.

Федор хмыкнул.

– Игнат, плесни-ка мне горяченького, а то я с холода… История! Если б вы знали, батюшка, как мне уже надоели эти сказки про леших! Куда не ткнись, отовсюду скулят: «Лешие, лешие!», – будто на этой блажи свет клином сошелся. Лешие, водяные, домовые – какие там еще? Кощеи, крылатые змеи, бабки-ёжки…

Игнат коротко хохотнул. Кузьмич обиженно сморщился. Отец Василий покачал головой.

– Как неверующий изволите рассуждать, Федор Карпыч.

– Ну почему же, батюшка? – Федор высыпал себе в чашку горсть сахару и налил рому. – Я верую. Но по-моему, одно дело – вера, а другое – простонародные суеверия. Ну не изволите ли – лесной царь…

Полное лицо отца Василия стало суровым.

– Здесь не город, Федор Карпыч, – сказал он внушительно. – Здесь лес. И вдобавок, это кулугурское капище… сектантская молельня. Вы думаете, что здесь, как в Петербурге, у вас, куда б вы не пошли, святые защитники имеются, что кругом лампы, машины – культура, одним словом? Нет, Федор Карпыч, тут у нас все в грехах, все в ереси. Одна церковь на десять верст, колокол, смешно сказать, на восемь пудов – чуть в лес отойди, и уж не слыхать благовеста, а вы говорите…

Федор пожал плечами и принялся намазывать маслом сдобную булку.

– Я все это понимаю, – говорил он, пряча скептическую усмешку. – Я вижу: дикость, серость, тупой, неграмотный, невежественный народ, староверы-фанатики… но, может быть, не стоит поощрять эти глупые бредни…

– Да не бредни, – сердито перебил отец Василий, оставив в запальчивости обычную благостность и мягкость. – Не бредни, а уж Иван Кузьмич видел лешего.

Федор положил булку на стол, не донеся до рта.

– Замечательно. А я и не думал, что глупость заразительна.

– Напрасно вы так, – уязвленно возразил Кузьмич. У него даже губы задрожали от обиды. – Я вам когда еще говорил – дурное, поганое место. Вырубку нужно было святить, прииск, в доме молебен отслужить. Ладанку носить с Афонской горы…

– Ну и как поживает леший? – насмешливо спросил Федор. – Кланялись ему от меня?

– Я его застрелил, – буркнул Кузьмич.