Шлюпка плескалась внизу, невидимая, а по трапу медленно поднимались одетые в темное люди. Поднявшиеся толпились на галерее, тихо‑тихо переговариваясь, и Олив никак не могла понять: а о чем это они? – пока не сдвинулось вдруг что‑то в сознании и она не поняла, что говорят по‑русски. «Два чемодана», – услышала она, и: «Никаких денег не хватит…» Потом кто‑то строго сказал: «Тихо. Идите все за мной». И все послушно замолчали и пошли.

Шлюпка отчалила, несколько раз плюхнули весла, потом – колыхнулись, разворачиваясь, паруса. Сильно кренясь, шлюпка понеслась к еле различимой на границе темного моря и нежного, видимого будто на просвет неба – черной зазубренной полоске Острова…

Барк поднял паруса почти бесшумно – и лишь по изменившемуся плеску волн да по тому, что перестал влетать в иллюминатор ветер, Олив поняла, что судно их уже не лежит в дрейфе, а несется вдаль по Трубе, или Канаве, или Чертову желобу – короче, по проливу Эпифани, разделяющему материк и Нью‑Айрленд, Остров – вот так, с большой буквы, его и называют, самый большой и самый населенный остров, омываемый двумя морями… Сейчас, летом, когда Кольцо ветров вращается по часовой стрелке, пройти Канаву с востока на запад можно легко: по ветру и против течения. Зимой все будет наоборот: и ветра, и течения пронесут отважившийся на такое плавание корабль с запада на восток, из Адриана в Кассивелаун, с безумной быстротой: до трехсот миль за сутки. Но чтобы попасть обратно в Адриан, уйдет больше месяца: вокруг всего Острова, а то еще и через пролив Шершова…

Беглецы, поняла Олив. Иммигранты. Те, кого официально не существует. Они просидят весь путь где‑нибудь в трюмном отсеке, запертые, немногие из членов экипажа увидят их и никто – из пассажиров. А темной ночью барк ляжет в дрейф у берегов запретного острова Хармони… Будто клейменных тайным тавром, будто прокаженных везут их. И находятся же люди, готовые на такое обращение с ними и на такую же дальнейшую долгую жизнь…

Этого Олив, как ни пыталась, понять не могла.

19

Как и не было Петербурга… Вновь плыли горы за окном, леса сменялись клиньями полей, и лишь деревни были другие: утонувшие в садах, в грузных яблонях и сливах. Трижды в день останавливался поезд на столовальных станциях, пассажиры высыпали на перрон и рассаживались у накрытых здесь же, под навесами и без навесов, столов; и сюда же, к столам, допускали крестьянских девушек: торговать яблоками, грушами, абрикосами, сливой… На всем пути по Земле Спасения, до парома, девушки казались сошедшими с картинок рекламных журналов палладийских туристических компаний: крепенькие, кругленькие, русоголовые, ясноглазые. После Фатьянова, на всех станциях Гарного Края, девушки были совсем уже другие: высокие, черноволосые, с заметной раскосинкой в глазах. С удивившим его самого замешательством смотрел на них Глеб…

В салон‑вагоне их ехало шестеро: Алик и Глеб, господин Байбулатов, есаул Коротченя – он обеспечивал транспорт и питание: за Корсаком никакого регулярного сообщения не было ни по суше, ни по воде, – и два казака‑порученца, они же телохранители, носильщики и прочее.

В Новопитере Кирилл Асгатович попытался объясниться. Простите меня, если можете, Глеб Борисович, сказал он, ну – не подумал, затмение нашло… показалось вдруг, что двух зайцев убью, а когда понял, что глупость сотворил – поздно уже… Простите великодушно. Впрочем, если желаете, я откажусь от участия в акции, сами понимаете: доверие должно быть обоюдным. Да, сказал Глеб, доверие должно быть. Когда я понял, что вы меня используете как ложную мишень… да если бы именно меня – я бы слова не сказал! Вы же… Я еще и еще раз прошу прощения, – Кирилл Асгатович наклонил голову.