– Как правило, прогресс и падение нравов происходили одновременно, – улыбнулся Борис Иванович.

– Это лишь видимое, поверхностное противоречие, отражающее сложность даже нашего мира, – доктор улыбнулся в ответ. – Свет: волна и частица одновременно. Человек: бог и животное в одном теле. Вы меня понимаете?

– В этом есть резон, – согласился Борис Иванович.

Сайрус молча кивнул.

С ним что‑то происходило в последние дни: неуловимое глазом, неназываемое, но отчетливое. Светлана касалась его со страхом – будто под живой кожей можно было обнаружить камень…

– Взять нашу несчастную культуру. Я говорю о культуре, потому что кое‑что понимаю в ней, но то же самое можно было бы сказать, наверное, о чем угодно… Так вот: обе нации Транквилиума – по сути, нации самозванцев. Британцы, побывавшие американцами, а потом вновь возжелавшие стать британцами, но забывшие, каково это – быть британцем, а потому придумывавшие все на ходу. И русские, бегущие в Беловодье, в страну справедливости и молочных рек, а попадающие в какие‑то полу‑Афины, полу‑Берендеи, и другие русские, бегущие все равно куда, лишь бы бежать… как, впрочем, бежали и из Салема, и из библейского пояса, и вообще отовсюду. Каких только славных фамилий люди не спиливали кандалы и в Нуне, и в Иринии! Причем я не исключаю, конечно, что среди них были и настоящие представители древних родов, но – прискорбно мало…

– Это уже далекое прошлое, – сказал Борис Иванович.

– Разумеется. Но я говорю о другом. О том, что наши общества, как круговой порукой, повязаны знанием о взаимном самозванстве. Причем самозванстве наивном и часто нелепом. Простите, дорогой капитан, – доктор кивнул Сайрусу, – но британского лорда, например, не мог лишить титула даже король. А у нас вдруг восторжествовал принцип выборности… Мой любимый Киплинг в «Книге джунглей» описал народ Бандар‑логов, поселившийся в покинутом дворце. Они подражали людям и даже надевали их платья, но никак не могли понять, зачем это делают. Это не мешало им считать себя самым великим народом…

– У вас есть Киплинг? – спросила, подавшись вперед, Светлана.

– Да! Причем и на английском, и на русском. Хотите почитать?

– Конечно! До сих пор мне попадались лишь его стихи, хотя я знаю, что он писал и прозу.

– Стихи – великолепны. При всей их простоте почему‑то никто не понимает их до конца. Типичная реакция студентов такова: эти поэты Старого мира очень плохи, потому что я их не понимаю.

– Разве же только студенты? – вздохнул Борис Иванович.

– Но студенты просто по определению должны быть любопытными! Хотя бы любопытными… Посмотрите, как из нас вытравливается само это чувство: воспитанием, примерами, жалкой нашей прозой и версификацией… воспеванием покорности судьбе, сдержанности, послушания… а за проявление любопытства и самостоятельности – немедленное наказание от людей и судьбы!

– Я подозреваю, что все не так уж скверно, – сказал Сайрус. – Конечно, жизнь наша сконструирована так, что вознаграждается спокойствие и бесстрастность. Тем ярче Случаются исключения…

Светлана вздрогнула. Крошечные звездочки вспыхнули в груди, излучая тепло…

– Их не случается в литературе, вот в чем беда, – сказал доктор, покачав головой. – Ведь каждый пишущий убежден, что делает человечество светлее и чище. Более того, он считает, что обязан это делать. Людьми, Богом, законами, обычаями, образом жизни… Можно ли быть искренним по обязанности?

– То есть искренность вы полагаете самым главным в литературе? – спросила Светлана.