В квартире пахнет свежим кофе и поджаренным хлебом, и прямо перед собой Глеб видит большое, в рост человека, зеркало, и в зеркале отражается он сам и часть затылка и плеча Алика – а в светлом проеме двери появляется вдруг еще один человек. Он невысок и лыс, на глазах очки в тонкой оправе, одет в домашний зеленый халат, через плечо полотенце. Он только что принял ванну…

Глеб поворачивается. Теперь он и Алик стоят рядом, направив на человека в халате два ствола. И человек понимает все, лицо его мгновенно становится белым, но больше того: Глеб видит по его глазам, что он их узнал! Не просто догадался, кто они такие, а узнал в лицо… узнал их лица… и, буркнув что‑то недовольно и неразборчиво, вроде бы «зараза проклятая, надо же такому…» – поворачивается, делает шаг, и Алик стреляет ему в спину! Глеб видит, как рвется, как вдавливается в тело халат на пояснице – и вдруг понимает что‑то сокрушительно важное, и это понимание взрывается в нем…

Такое бывает, когда в полной темноте за твоей спиной вспыхивает молния. Все, что есть перед глазами, можно рассматривать потом еще очень и очень долго. Ты видишь тысячную долю секунды, но этого достаточно.

Алик не успел выстрелить второй раз – Глеб ударил его по руке, а в следующий миг они были уже в пыльном мире. Ты что! Ты что наделал, он уйдет! Он уйдет! – Алик хлестал его по лицу, но Глеб этого почти не замечал. Нет, кричал он, нет, это все неправильно! Это все не то! Алик яростно озирался – будто в поисках выхода. И тут вошла Варя. Мальчики, меня убили, прошептала она и упала на колени. Глеб успел подхватить ее. Алик вылетел наружу, через миг хлопнуло несколько выстрелов.

Варя была тяжелая. Глеб покатился на гильзах и удержался чудом. Кровь пропитала ее шерстяную кофту, капала на пол. Вниз уходило слишком много ступеней. Только не умирай, подумал Глеб. Под ним зияла бездна. Что‑то ужасное обязано было случиться. Не умирай, сказал он вслух, я так и не успел найти тебя. Она уже не дышала.

Они неслись в машине – с визгом и скрежетом. Ветер бил в лицо, в глаза, и ничего не было видно.

ИНТЕРМЕЦЦО

Есть обычай: возле дорог там, где кто‑то когда‑то погиб, ставить маленький обелиск. Это не могила: в государстве, где все решено за вас и до вашего рождения, нельзя захоронить людей в местах, не отведенных для этого специальным постановлением. Но за такими обелисками ухаживают, кто‑то кладет к ним собранные тут же цветы, а шоферы‑дальнобойщики, проносясь мимо, сигналят. Такой вот придорожный памятник, белый деревянный крест с выжженными буквами и цифрами: «Варвара Ястребова, 1962‑1983», – появился возле шоссе Москва – Брест за Вязьмой неподалеку от моста через речушку Днепр. Лишь два человека знают, что это настоящая могила, что под крестом лежит тело – только не докопаться вам до него, не осквернить прикосновением. Глеб видел крест еще в восемьдесят девятом, перегоняя транспорт с оружием из Чехословакии к границам «червонной зоны», в Енисейск. Это был последний транспорт и последнее долгое пребывание Глеба в Старом мире.

Альберт Величко побывал у могилы только однажды, в восемьдесят восьмом, зимой. Он редко участвовал в транспортных операциях, но тогда настоял. Глеб остался у машины, Алик спустился с насыпи, встал на колени, рассыпал по снегу цветы – алые розы. Потом они долго ехали молча. Все уже было сказано когда‑то, и не имело смысла бередить раны.

А четырьмя годами раньше другая женщина, румяная от ветра, ворвалась в каморку на втором этаже доходного дома Хилкова, прошла сквозь устоявшийся холодный табачный дым к окну и распахнула его со словами: «Я не смогу жить в такой духоте!» Глеб с трудом открыл глаза.