На мостике было еще темнее, лишь колодец компаса светился ведьмачьим зеленоватым светом.

– Вернулся, Петюня? – спросил невидимый капитан Стрыйковский. – Извини, Глеб Борисович, потребовалось разбудить…

– Пальнув над ухом? – засмеялся Глеб.

– Надо делать заход на Хаяси. Знаю, что торопимся, но – надо.

– Идем на Хаяси, – сказал Глеб.

Эти слова будут занесены в бортовой журнал – мало ли что…

– Буруны по левому! Шесть по левому – буруны! – пронзительно закричал марсовый.

– Право два, – не оглядываясь на рулевого, сказал Сайрус. Штурвал масляно повернулся на два певучих щелчка.

– Ты это… капитан… Чего задумал? – из‑за плеча высунулся, дыша луком, Хаксон – корабельный «мастер» – который, в отличие от плотника или парусного шваля, руками делать не умел ничего. С семнадцати лет он был мелким функционером профсоюза угольщиков – и вот по мобилизации угодил на флот. Он панически боялся плавать; скрип такелажа заставлял его бледнеть; офицеры сразу заметили это и, вынужденные делить с ним кают‑компанию, развлекались тем, что объясняли друг другу, насколько хил, гнил и ненадежен крейсер. При этом Хаксона абсолютно не укачивало, зрение он имел стопроцентное – и Сайрус часто думал, что в иных условиях из него получился бы прекрасный сигнальщик. – Ты это… давай назад. Задание какое было?

– Задание накрылось, – сквозь зубы сказал Сайрус. – Мы обнаружены. Утром здесь будет половина палладийского флота. Если нас прижмут к Долгому Носу – все. Чертов корвет…

– Ты не просто так упустил его, капитан, – сказал Хаксон. – Я ведь тебя насквозь вижу, капитан. Не хотел ты его топить…

– Утром поговорим. Сейчас уйди.

Хаксон все равно топтался рядом.

– Буруны прямо по носу! И право два – буруны! – крик марсового.

– Лево четыре, – скомандовал Сайрус. – Боцман, обрасопить паруса.

– Есть лево четыре… – штурвал защелкал.

– Ты что? – дошло, наконец, до Хаксона. – Ты в Западный пролив уходишь?

– Не мешай, – сказал Сайрус. Его начинало трясти.

– Ты им сдаться решил, капитан, – с каким‑то облегчением выдохнул Хаксон. С облегчением и радостью: будто произошло что‑то, давно и с надеждой ожидаемое. – Ты им прямо в руки… А ну – поворачивай назад!!!

И Сайрус почувствовал, что в спину ему тычется тупой ствол револьвера…

Быть может, она проснулась. Этого никак нельзя было проверить: до тех пор, пока она не вынырнет из всего этого сна или не умрет окончательно. Так уже происходило много раз, и даже смерть, наверное, приходила, но… что‑то у нее не получилось.

Олив подняла голову и осмотрелась. Она лежала под какой‑то мятой цветастой тряпкой на кожаной кушетке. Голое плечо касалось серого колючего ковра, на котором в полном беспорядке висели сабли, пики, алебарды, абордажные тесаки, кинжалы, пистолеты… Ковер резко пах пылью и сукровицей. У изголовья кушетки стоял черный извитой стул, и в самом центре его сиденья лежало круглое зеркальце в тусклой серебряной оправе. На зеркальце была расставлена крошечная кукольная мебель: пухлый розовый диванчик, зеркальный шкаф, ширмочка с изображением цветущей яблони, туалетный столик, несколько пуфиков и стульчиков… Кукла, изломанная и всклокоченная, валялась между диваном и шкафом. В ней было не больше дюйма роста.