Первая информация, полученная им в новой должности, была такая: база в Эркейде разгромлена, персонал пропал без вести, скорее всего погиб. Нападавшие применили Белый Огонь, поэтому теневое здание отеля «Рэндал» уничтожено до фундамента. Запасы сгорели. Проход закрыт.

С‑суки, подумал Чемдалов, складывая бланк донесения пополам, потом еще пополам, потом еще… Никольский, сегодняшний дежурный по связи, изучал ногти. Величко, значит, в Америку дернул? – с яростью подумал Чемдалов. В Америку, да? Вот вам Америка!..

– Денис, распорядись: самолет на утро и весь штат по форме К.

– Понял, Александр Порфирьевич. Клюква завтра в госпиталь ложится, ему как быть?

– Да на хрен нам больной…

– А куда летим?

Чемдалов помедлил секунду.

– В Магадан.

– В Порт‑Элизабет, значит. Люблю! – вкусно причмокнул Денис.

Может, тороплюсь? – спросил себя Чемдалов. Прислушался. Нет, все нормально. Действовать надо решительно…

Какие, интересно, еще пакости, кроме Белого Огня и сынка‑пенетратора, оставил нам генерал Марин? А ведь оставил, оставил…

Он почесал лоб и подмигнул невидимому противнику.

15

Первоначальный шок, вызванный вокзалом (поезд отправился на два часа позже, чем ему положено было по расписанию, и это само по себе могло произвести впечатление на неподготовленного человека, но Глеб был готов ко всему – так ему казалось… только казалось, потому что тела на полу, на узлах и чемоданах, орущие дети, вонь, а главное – равнодушная покорность, более всего цепляющая, – вызвали в памяти мощное брожение, однако вспомнилось лишь прочитанное: война, разруха, беженцы…) – этот шок довольно быстро прошел, когда они заняли относительно чистое купе со столиком и двумя койками на рундуках – Алик назвал их полками, и это было смешно – и рухнули в сон. Глеб давно не спал так беспокойно и так крепко одновременно, пять ночей слились в одну, и снилось ему все время одно: как они перешли из Хабаровска в Кассивелаун и внесли все деньги Глеба в тамошнее отделение Палладийского Горнопромышленного банка, оформив перевод в Новый Петербург; доллары Алика там же упаковали «золотым грузом» с пересылкой туда же, и обошлось это удовольствие в восемьдесят соверенов… и этот сон повторялся, и повторялся, и повторялся, будто кто‑то пытался вытеснить им действительность – зачем? в действительности было все то же самое… – и от бесконечных повторений смысл действий медленно стерся, и из‑под него стало проступать что‑то глубинное…

Но что – Глеб понять не сумел.

Он встретил утро трижды: сначала бледные сумерки, отсекаемые бегущими силуэтами деревьев, затем – те же деревья, объятые золотым пламенем. Потом, проснувшись окончательно, Глеб вспомнил все и приник к окну…

Там было чудесно! Там плыли темные лесистые холмы, и клинья возделанных полей разделяли их. Там пухлые облака висели в невесомом небе. И почему‑то не оторвать было глаз от всего этого – простого и возвышенного…

Дверь отъехала в сторону, и вошел Алик – веселый, пахнущий мылом и мятой, с полотенцем через плечо.

– С пробуждением! – подмигнул он. – Иди умывайся, а то позавтракать не успеем…

Глеб оделся: натянул носки, трикотажную рубашку с короткими рукавами и без застежек (на груди зачем‑то были оттиснуты яркие буквы «BONEY‑M» и красовался радужный круг) и синие штаны из плотного хлопка, Алик называл их «джинсы», какое‑то странное двойное множественное число, но здесь так принято; сунул ноги в свои потерявшие лоск, но все еще целые и удобные туфли. То, как здесь одевались, Глебу не нравилось, хотя – было удобно.