Часа в четыре восьмилетний мальчишка решился тронуть ее прутиком; на этом и завершилась дерзость янауанкцев.
Никто не коснулся ее ни разу целых двенадцать месяцев.
Волнение первых недель улеглось, город привык к монете. Торговцы – передовой отряд стражи – зорко следили за любопытными: последний попрошайка знал, что, взявши монету, на которую теоретически можно купить пять галет или несколько персиков, он обрекает себя на тюрьму в самом лучшем случае. Но смотреть на нее ходили. Жители привыкли гулять мимо нее. Влюбленные встречались там, где сверкал маленький диск.
О том, что на площади лежит монета, удостоверяющая честность гордой Янауанки, не знал лишь один человек – сам судья.
Каждый день, когда смеркалось, он обходил площадь ровно двадцать раз. Каждый день проделывал он снова и снова двести пятьдесят шесть шагов, обходя пыльный прямоугольник. В четыре часа тут кишит народ, и в пять народу немало, а в шесть нет никого. Никто не запрещает гулять в шесть, но гуляющие то ли устали, то ли ужинают, а сюда не идут. В пять часов над решеткой балкона, украшающего трехэтажный дом, где окна, словно туманом, плотно закрыты занавесками, появляются плечи и голова крепкого, даже толстого человека с желтым лицом почти без губ. Ровно шестьдесят минут он неподвижно смотрит выпуклыми глазками на умирающее солнце. Что он видит? Считает ли он свои богатства и стада? Обдумывает ли суровые приговоры? Посещает врагов? Кто его знает! На пятидесятой минуте он разрешает себе взглянуть правым глазом на часы, спускается вниз, выходит, из парадных дверей и важно вступает на площадь. Она уже пуста. Даже собаки знают, что от шести до семи лаять нельзя.
Через девяносто семь дней после того, как у дона Франсиско выпала монета, кабачок Глисерио Сиснероса изрыгнул несколько пьяных. По злому наущению, зеленого змия некий Энкарнасьон Лопес предложил завладеть легендарной монетой. Пьяные направились к площади. Было десять часов. Чертыхаясь сквозь зубы, Энкарнасьон осветил монету фонариком. Пьяные послушно вторили его движениям. Он поднял монету, погрел на ладони, положил в карман и растворился в лунном свете.
Проспавшись, он увидел застывшее, словно гипс, лицо жены и понял, как велик ее гнев. Когда он, бледный, как свеча, которую его жена ставила перед чудотворным распятием, добирался до площади, все поспешно закрывали двери. И, лишь поняв, что сам он, словно в забытьи, положил монету на первую ступеньку, он пришел в себя.
Зима, ливни, весна, осенние бури и холод поочередно наступали на монету. Округа, где главным занятием был угон скота, покрылась глянцем непредвиденной честности. Все знали, что на главной площади лежит обыкновенная монета с хинным деревом, ламой, рогом изобилия, гербом республики с одной стороны и нравственным назиданием Государственного банка – с другой. И никто ее не трогал. Внезапный расцвет добронравия разбудил гордость старожилов. Каждый день они спрашивали школьников: «А как там монета?», и те отвечали: «Лежит». – «Никто не тронул?» – «Три погонщика на нее смотрели». Тогда старики поднимали палец и сурово и торжественно говорили: «Как же иначе! Честным людям замки не нужны».
Слава монеты пешком и верхом добралась до окрестных селений. Опасаясь, как бы чья неосторожность не навлекла на селян неисчислимые беды, представители властей оповестили каждый дом, что на главной площади Янауанки лежит неприкосновенная монета. Беда, если какой-нибудь сукин сын, приехавший в город за спичками, обнаружит ее! День святой Розы Лимской, годовщина битвы при Аякучо, день поминовения усопших, сочельник, рождество, день невинноубиенных младенцев, Новый год, крещенье, масленица, великопостная среда, пасха и снова годовщина независимости пролетели над монетой. Никто ее не тронул. Не успевали иноземцы вступить в город, как мальчишки им кричали: «Монетку не трогайте!» Те иронически усмехались, но мрачные лица лавочников наставляли их на правый путь. |