|
Так и тут. Раньше в моей истории присутствовала трагическая нотка: одинокий человек, олицетворявший собою весь род людской, пытался противостоять абсурду здешнего мира. Окружающее представлялось изнанкой собственной души, чуть ли не кругом ада, затем, с приходом Леры, стало казаться подобием Эдема… А теперь появились сослуживцы. Трагедия исчезла, начался быт: мелкая ревность, подначки, склоки местного значения.
Кроме того, мне очень не понравилось упоминание свалки. Ни о какой свалке мы с Кариной Аркадьевной, помнится, не договаривались. Надеюсь, что это тоже местный прикол… А вот совет Алексея меня, честно сказать, поразил. Неужели и впрямь можно проникнуть в мысли негуманоида? Правда, Вадим говорит: враньё… Может быть, и враньё. Но надо попробовать. Обязательно надо попробовать…
Глава 8 СТРАХИ
Она меня не любит. Мало того, она меня, оказывается, боится до судорог. Пока просто командует, этого не заметно. Но потом её пробивает — и начинается пресловутое кипенье рыбьей стаи: лианы бурлят, отсверкивают тусклым серебром, шарообразность утрачивается — мечется моя Мымра и приседает, как дерево под ветром… Сначала грешил на собственную впечатлительность: мы ведь очень сильно зависим от чужих слов. Лёха наплёл, я поверил — и, глядишь, взаправду померещилось. Однако потом мало-помалу в истериках Мымры стали угадываться некие вполне конкретные образы. Когда такое произошло впервые (с седьмой или с восьмой моей попытки вникнуть), я по привычке принял эти образы за приказы. Нечёткие, невнятные, почти нечленораздельные. Но дело было даже не в нечёткости их, а в самой сути. Мне предлагалось (а может, и запрещалось) сделать что-то страшное: сжечь Мымру, например… Аж мороз пробрал — вдоль голого хребта. И лишь потом я сообразил, что никакие это не приказы и не запреты, а просто страхи. Она меня боится. Оказывается, Володенька Турухин — смертельно опасное существо! Зачем тогда покупала? Зачем выводит из себя дурацкими своими причудами? Адреналину не хватает? Собирался спросить у Лёхи, однако не случилось. Каждый раз когда мне выпадал досуг, зеленоглазый коллега, как нарочно, был при исполнении. И я подошёл к Вадиму. — Слушай, — сказал я ему. — У тебя с лохматым твоим отношения нормальные? Он чуть не вздрогнул и посмотрел на меня с подозрением. — А в чём дело? Я растерялся. Уж больно агрессивно это прозвучало. — Так… интересуюсь… Секунды две Вадим проедал меня глазами, потом, видно, понял, что издёвки в моём вопросе никакой не содержится, и малость расслабился. — Н-ну… непросто… — уклончиво ответил он. — Придирчивый очень, требовательный… — А я думал, Мымра у меня придирчивая… — Сравнил! — Вадим высокомерно усмехнулся. — В каком-то смысле с Мымрой тебе повезло. Чёткости исполнения не требует, повторять не заставляет. Отработал абы как — и гуляй… В голосе старожила слышались покровительственные нотки. — Знаешь, — признался я. — Пугливая она у меня какая-то. Не понял, уставился. — А кого ей пугаться? — Меня. Я давно уже приметил, что громче и раскатистее всех хохочут угрюмые люди. Вадим, несомненно, принадлежал к их числу. Взгоготнул от неожиданности громоподобно. Тут же спохватился, замолчал, насупился. — Тебя? — переспросил он, очень недовольный собой. — А ты кто такой, чтобы им тебя пугаться? Это высший разум! Мы для них всё равно что букашки… Для них Обмылок — букашка! — Да видишь ли… — И я имел неосторожность поделиться недавними своими впечатлениями. |
