Я и сам не слишком понимал, что значат мои слова, но постарался произнести их как можно убедительней. У меня было впечатление, что я на работе и позирую перед объективом.

– Так ты идешь купаться?

– Купаться? Шутишь?

Она начала раздеваться.

– Ты что, с ума сошла? – хмыкнул я. – У тебя с головой все в порядке?

Океан был совершенно черный. Такой черноты я не видывал в жизни. Он был огромный и страшный и такой холодный, что стыло все внутри. А она скинула с себя одежку и осталась совсем голая, а кругом тьма, ноябрь, – да еще и нырять собралась. Я так и сидел, разинув рот. Соски у нее были красные. Точно кто‑то их долго тер или щипал. Я почувствовал, что упал в ее глазах. Понял, что она потеряла ко мне всякий интерес. И все равно я решил не купаться. Во‑первых, я плохо плаваю. Кроме того, водная стихия никогда особо меня не привлекала.

Я смотрел, как она идет к океану, и думал: может, мне надо вскочить и остановить ее? Я не знал, что делать. Бежать за ней, точно сторожевой пес? Глупее не придумаешь. Я хорошо понимал, что с ней происходит. У меня тоже такое бывало, когда кажется, что уже не выпутаешься, что карабкаешься наверх по осыпи. Впрочем, именно это мне в ней и нравилось. Как будто мы сто лет знакомы.

*

Когда я почти уверился, что она утонула, я отправился звать на помощь.

Они стали уговаривать меня успокоиться, отдышаться.

Роже призвал в свидетели всех присутствующих:

– Ну, что я вам говорил? Ведь я вам говорил!

Все бросились разыскивать свои пальто, поднялась суматоха, меня в который раз просили рассказать, как именно  все было. Языки у них ворочались плохо. Некоторым даже не удавалось извлечь свое тело из кресла, и они только качали головой в полном обалдении.

До меня доносилось:

– И что только у них в башке творится?

– Блин, этого только не хватало.

– Надо вызвать спасателей. Ведь это их работа?

Роже вернулся в комнату, схватил телефон. В ожидании, пока кто‑нибудь из спасателей продерет глаза, он смотрел на меня с ненавистью. Мать подошла и встала рядом со мной. Тогда он немного смягчился. Волосы у матери были в беспорядке, она вся была расслабленная, потная. Думаю, Роже ничего бы уже не светило в тот вечер, если бы он в меня вцепился. Должно быть, он подумал о том же.

Наконец, разыскав в гараже два фонаря и ракеты, оставшиеся еще от Четырнадцатого июля, – они могли пригодиться, чтобы хоть капельку осветить океан, – мы двинулись в путь. Нас было человек пять‑шесть мужчин. Женщин Роже уговорил остаться: пусть лучше дозваниваются куда надо, нечего шляться по берегу и искать приключений па свою задницу, когда в этом нет особой необходимости, простудятся еще. Мы с Роже сели вперед, остальные, ворча, кое‑как утрамбовались на заднем сиденье. Трогаясь, он бросил на меня свирепый взгляд. Потом выжал сцепление.

– Дети – это огромная ответственность, – процедил он, растянув губы в нехорошей улыбке. – Колоссальная ответственность, черт подери…

Я не собирался спорить с этим кретином. Но по его тону, по тому вызову, который постоянно звучал в его голосе, когда он обращался ко мне, я мог догадаться, что его дела с моей матерью идут на лад, и мысленно проклинал ее. Готов был задушить собственными руками.

Роже остановился у пивной с опущенными до весны металлическими шторами. Все вышли из машины и отправились на берег. Я привел их к месту, где кучкой лежала одежда Цецилии. Какой‑то тип отошел в кусты и начал блевать, делая нам знаки рукой, что, мол, ничего, все в порядке. Потом мы пошли к океану, и Роже стал кричать «Цецилия», сложив ладони рупором. Мы тоже начали орать и звать ее, обращаясь в темноту. Перед нами была как будто черная стена.

– Я знаю, где можно взять лодку, – объявил Роже.