Мать кусала губы. Кто‑то протянул стакан, но Роже прошел мимо, не заметив. На женщину, которая предложила растереть Цецилию одеколоном, он даже не взглянул.

Он молча подошел к девушке и схватил ее за руку. Мертвой хваткой. Она не издала ни звука и попыталась вырваться. Он тянул ее к лестнице. В общем, вы видели такие сцены тысячу раз.

– Пусть сами разбираются, – предложил хлыщ с седыми висками, пока Роже, выламывая руку Цецилии, волок ее к лестнице. – Знаете, опыт подсказывает, что лучше не вмешиваться.

– Тогда пойдите и сядьте, – сказал я. – Я на этот счет другого мнения. Сядьте, чего стоять?

Сколько Цецилия ни упиралась, Роже все же заволок ее на лестницу, втолкнул в комнату и вошел следом. Все затаили дыхание и напряженно слушали. Я посмотрел на мать, но она опустила глаза.

Я стал беспокоиться и сказал громко:

– Э, да что там происходит? – потом обернулся ко всем: – Пойдемте посмотрим.

– Посмотрим на что? – ответила полная дама с сильно подтянутым лицом. Она, точно сарделька в кожуру, была втиснута в платье с блестками. Бретелька лифчика съехала у нее с плеча, и дама, не дожидаясь моего ответа, поправила ее и устремилась к бутылкам.

Ничтожные старые придурки! Никто из них даже мизинцем не шевельнул, чтобы остановить такого же кретина, как они, который в пьяном угаре собирался злоупотребить родительскими правами. Я чувствовал их недобрые флюиды, настойчивое желание показать мне, что я по другую сторону баррикад. Тогда на кой черт они нас родили и с какой стати мы должны их жалеть?

В общем, я пошел наверх один. Потому что нас с Цецилией кое‑что связывало, и это кое‑что не всем дано понять – впрочем, долго рассказывать. Короче, полез я на второй этаж.

Роже в этот момент как раз вышел. Он хлопнул дверью и запер комнату на ключ. Прямо Средние века. Только в трагикомическом варианте.

– Так хоть тихо будет, – объявил он, спускаясь. – Наконец‑то нас оставят в покое.

Он прошел мимо меня не глядя, как будто меня не было вовсе, и, потирая руки, продемонстрировал остальным удовлетворенную улыбку.

Кто‑то снова включил музыку. Роже принялся рассказывать о недавних приключениях под возгласы всеобщего одобрения, относившегося к тому, как ловко он справился с ситуацией. Мать тем временем подошла ко мне, вид у нее был удрученный. Я не успел понять, собиралась ли она мне что‑то сказать, потому что первый перешел в наступление:

– С кем ты связалась? Неужели лучше не могла найти?

Я поймал на себе несколько враждебных взглядов, но мне было плевать. Общество перешло в другую комнату. Мать побледнела, отвернулась и пошла за ними.

– Прими мои поздравления. Извини, что запоздалые, – бросил я ей вдогонку, но она сделала вид, что не слышит.

– Остановись, – шепнула подошедшая Ольга. – Не порти ей кайф.

– Что ты сказала? Не расслышал, – сказал я.

– Послушай, будь умницей, ладно? Не заводись.

– Ну конечно. О чем речь! Я сделаю все, о чем ты просишь. Не беспокойся, иди к своим друзьям.

– Каким же ты иногда бываешь гадким! Ты что, не понимаешь, что твоей матери это нужно? Ну ты что, совсем тупой?

– Нужно, говоришь? Да, именно этого ей и не хватало. Лучшего экземпляра просто не найти.

– Судить легко. Судить как раз легче всего.

Знаю я эту Ольгину песенку про сорокалетних женщин, про то, как трудно они переносят одиночество. За последние годы она мне все уши прожужжала со своими сорокалетними женщинами. С их тревогой, тоской, заскоками, которые надо прощать, потому как они соразмерны их отчаянию. Перевод: не мешайте мне трахаться с этим козлом, ведь не каждый день представляется такая возможность. Знаем, слышали!

– По сути дела, ты думаешь только о себе, – не унималась она.