Дверь за шефом закрылась, муж присел на край письменного стола, положил руку мне на плечи и заглянул в глаза. С беспокойством? С недоверием? С отчаянием?

— И давно ты позволяешь этому придурку себя лапать?! Я видел, как он на тебя смотрел! Не надо делать из меня идиота, мужчина не будет пялиться так на женщину без всякого повода… Что ты из себя строишь!

Я не должна была ничего говорить, я не могла ничего сказать, потому что неотвратимо приближалось время, когда я стала для него важнее всего, а было это после пояска с серебристо-красной блестящей пряжкой, только эти два факта существовали отдельно друг от друга, не связанные между собой и несущественные. «Это я вела себя плохо, какое право имел шеф хлопать меня по плечу, фамильярничать, по-дружески ко мне прикасаться? Что я строю из себя, он прав, скажи что-нибудь», — шептал мне внутренний голос, и я послушалась этого шепота.

— Прости, — выдавила я из себя и поняла, что на работе я тоже, что и на работе я тоже буду его бояться, но я не знала еще, что покраснела — от унижения. Эта проверка — «Как моя жена себя ведет?» — «Да так, более или менее». — «Знаете, мы, мужчины, друг друга понимаем, ох, уж эти женщины, за ними нужен глаз да глаз». — «Да, за ними надо присматривать, их надо контролировать». — «Эти дурочки, они просто куклы, любому позволяют к себе прикасаться, но только я имею на это право, вы меня поняли?»

Вот что хотел сказать муж моему шефу, милому пожилому человеку, который скорее по-отцовски опекал меня, чем соблазнял, но уж я знаю этих мужчин, нечего мне скажи рассказывать.

Поэтому я промолчала и произнесла только прости, дурацкое и нелепое — мне не за что было извиняться. Хотя, возможно, я извинялась за него.

Но боялась-то я.

— Ты не рассказывала, Ханка, что у тебя такой красивый муж! — Когда он вышел, Камила улыбнулась мне, выглянув из-за своего компьютера. — Поздравляю! Какой мужчина!..

И я улыбнулась ей в ответ.

Знаешь, я нашла свои детские фотографии: мама стоит рядом, я в коляске, наверное, ты нас снимал. Какая же я была пухленькая! Наверное, потому, что бабушка тайком от родителей все время меня подкармливала: то, что от меня, ей не навредит.

Смешная я была — такая щекастая, с большущими глазами… На одной фотографии я тяну руки к тебе, ты смеешься, запрокинув голову, а я хочу во что бы то ни стало схватить тебя за волосы. На этом снимке веселыми выглядят только родители, я — нет.

Я вставила фото в альбом.

О том случае на работе я попыталась рассказать Иоасе. Она пришла ко мне в субботу, когда он поехал к своим родителям. Он должен был им чем-то помочь: прикрутить, просверлить, передвинуть, они делают ремонт в ванной — и я могла остаться дома.

Иоася открыла вино, села на диван, подобрав под себя ноги, совсем как когда-то, как всегда, и рассмеялась:

— Ну знаешь, это просто потрясающе, что он приходил к тебе на работу! Мой не знает даже, на какой улице я работаю, зачем ему это, ведь есть телефон, правда? А твой как будто пометил свою территорию: «Не трожь, это мое!» Ревнивый! Это хорошо: раз ревнует — значит любит!

Вино полусладкое, белое, орешки соленые. Иоася в одной руке держала бокал, второй сжимала свою ступню. Я выпила вино, и оно мне не понравилось. Я прислушивалась: не возвращается ли он? Все должно было быть не так, Иоася ничего не поняла. Почему она ничего не понимает?..

— Знаешь, когда я вернулась из парикмахерской…

— Отлично выглядишь! Я сразу обратила внимание, тебе идет короткая стрижка, — перебивает она, а я улыбаюсь: волосы быстро отрастут.