И тут вызвали меня.

Я хотела сделать, как она, — выпрыгнуть, но знала, что никакой порыв ветра меня не спасет, что я не поднимусь обратно, что упаду в болото и утону. Я стояла у этого разбитого стекла, слышала тоскливую жалобную песню, доносящуюся откуда-то снизу, из ночной тьмы, и не было мне спасения.

Когда он первый раз оттолкнул меня так сильно, что я ударилась головой о стену в прихожей и упала, я была уверена, что он раскаивается.

Он взял меня на руки, отнес в спальню, потом прибежал со льдом, прижимал меня к себе и говорил:

— Прости, я не знаю, что со мной произошло, прости, я люблю тебя, я не достоин тебя, прости…

А я, видя его испуганные глаза, понимала, что не могу оттолкнуть его и погрузиться в отчаяние.

— Не понимаю, как я мог… Я не хочу после этого жить… — повторял он, уткнувшись лицом в мои волосы, и я слышала возбужденный, пылкий и — ох! — такой искренний шепот: — Клянусь, клянусь тебе, это никогда больше не повторится! Не знаю, что со мной происходит, я так сильно тебя люблю, я так боюсь тебя потерять…

И я сказала, гладя его по голове, по его голове, которая не болела, не раскалывалась, не ныла:

— Не волнуйся, дорогой, ведь ничего страшного не случилось…

Хуже всего, что я гордилась собой. Гордилась, что я такая добрая.

Итак, все было хорошо. Мы представляли собой все более замечательную пару.

— Должна признаться, я думала, у вас нет будущего, но я ошибалась, — сказала тетя Зюзя, наша дальняя родственница, десятая вода на киселе, бодренькая старушка, которая купила для себя место на кладбище в Брудне, регулярно туда наведывалась и зажигала лампады на пустой могиле.

— Зачем ты это делаешь, тетя?

— Знаю, что никто из вас мне свечки не зажжет, — ехидно отвечала тетка. Ей было восемьдесят три года, она была старой девой и не любила животных, а еще моего мужа. Но любила меня и моих родителей.

В общем, поначалу она считала, что у нас нет будущего, но потом призналась, что ошибалась.

Она ошибалась, считая, что ошибалась.

Будущее есть у каждого, пока он жив.

У меня не было будущего.

Я вылетаю из магазина. Нет индюшачьих бедрышек, а куриные — сама понимаешь, это не то. Уже поздно, я не успеваю приготовить их к его возвращению с работы… Может, они есть на Хелмской? На углу у отеля «Собеский» на меня натыкается Анита, приятельница с предыдущей работы, с моей любимой работы, которая должна была открыть мне окно в мир.

— Ханка! — радуется она при виде меня. Мы собирались созвониться после моей свадьбы, собирались встретиться, собирались… — Как ты?

— Все в порядке, спасибо. — Только бы она меня не задерживала, она прекрасно выглядит, загорелая, хотя сейчас январь, — наверное, была в Египте, она всегда зимой ездит в теплые страны. — А ты как?

— Замечательно! Пойдем, выпьем кофе?

— Извини, не могу, я спешу.

— А как твой муж?

— Отлично, просто отлично.

— Верю-верю, у тебя совсем нет на нас времени. — Она и в самом деле рада нашей встрече, а я теряю время попусту, было бы приятно посидеть с ней где-нибудь за кофе, но нет, не пойду, я должна купить эти бедрышки, потому что не хочу услышать разочарование в его голосе или молчаливый упрек в том, что кто-то опять оказался для меня важнее, чем он.

— Ну понимаешь, мы обустраиваемся…

— А может, вы к нам зайдете на следующей неделе? Мы не виделись с твоей свадьбы.