— Я так и знал, — констатирует он тихо. Это звучит угрожающе: я так и знал.

Я вскакиваю из-за стола, подхожу, кладу руки ему на плечи.

— У него просто не было случая, но сейчас, когда мы с тобой вместе…

— Что вы имеете против меня?

— Милый, — шепчу я, — ведь я…

— Не притворяйся! — Его челюсти сжимаются. От обиды? От грусти? От боли? — Ты ничем не лучше.

И он оттолкнул меня, и ушел из дома.

Окно в моей комнате высокое, почти до потолка, с широким подоконником. На нем лежит книга — раскрытая, корешком вверх. Если она плохо склеена, а так случается с книгами, страницы будут выпадать, а это всегда раздражает. Если какая-то оторвется, я, конечно, это замечу, посмотрю на ее номер, вложу в соответствующее место, но по закону подлости она исчезнет оттуда и переместится в иную реальность, где меня уже не будет. Я иногда завидую неодушевленным предметам.

Я знаю об этом, потому что шесть страниц выпали когда-то из детектива, который разжег мое любопытство, и я до сих пор так и не знаю, кто убийца. Странички с напечатанным текстом выбрали свободу, и никто их не нашел и никогда не найдет. А ведь детектив лежал возле моей кровати, потому что я всегда читала в постели.

А потом не читала. Разве только тогда, когда и он брал в руки книгу. А это случалось редко.

Как правило, было так:

— Погаси свет! Ты же знаешь, он мне мешает.

Я гасила.

Хорошо, когда он усталый, он тогда сразу засыпает.

Сегодня ночью мне снова приснился СОН…

Мне снилось, что я — хозяйка восьмидесятиэтажной, наводящей ужас загородной виллы, со всех сторон окруженной болотами. В деревеньке нет ни машин, ни извозчиков, ни велосипедов, никакого другого транспорта, кроме красного автобуса, который ездит туда и обратно. Я почему-то оказалась там с огромным багажом и не могу с ним справиться. Темно, мне нужно быть очень внимательной, чтобы не оступиться и не увязнуть в трясине, которая только этого и ждет. На дороге вдруг надуваются пузыри и медленно лопаются. Я ступаю осторожно. Внезапно я замечаю, что мимо идут какие-то солдаты, все в форме. Они забирают у меня багаж и несут в дом — так быстро, что я мгновенно теряю их из виду. Когда я добралась до беседки, заросшей цветами, но выглядевшей мрачной в ту ночь, из дверей моего дома — этой восьмидесятиэтажной башни — вышли четверо мужчин в карнавальных масках, с обнаженными торсами и босиком, подпоясанные полотенцами. На доске, обитой зеленым бархатом, они несли труп. Тело было посиневшее, нагое, но тоже в маске. Я пячусь в ужасе, чтобы уступить им дорогу, мои ноги тут же вязнут в трясине, нет ни улицы, ни тротуара, но тростник, которого я не заметила прежде, густой тростник раздвигается, и мужчины с револьверами, нацеленными прямо на меня, приказывают мне войти в дом. Я сразу же оказываюсь наверху. Вооруженные мужчины исчезают за большой стеклянной раздвижной дверью.

Я осматриваюсь: в просторной комнате с окнами до пола много народу — людей, которых я знаю, моих друзей и родни, но никто не обращает на меня внимания, все сидят в полной тишине и напряжении, не сводя глаз с закрытых раздвижных дверей. Они то и дело раздвигаются, выходит мужчина в чем-то темном, выкликает фамилию, человек поднимается и скрывается вместе с ним за этой дверью.

Оттуда доносится глухой хлопок выстрела.

Мы сидели молча. Нас оставалось все меньше и меньше… Когда вызвали девушку с красивыми золотистыми волосами до пояса, я замерла. Она и не подумала идти, как все, к этим раздвижным дверям, а подбежала к окну и бросилась вниз. Я смотрела, с какой головокружительной скоростью она падает, но у самой земли, у этого пузырчатого болота, ее подбросило порывом ветра вверх.