– А я дворник, дядя Саша, – представился он, – если надо чего, все ко мне идут.

– И меня Сашей зовут, – я протянул ему руку.

– Тезка, значит, – он как будто обрадовался, но взгляд не изменился.

– Значит, если что, заходи, – добавил он, немного помолчав, – замок врезать или кран починить. Я в третьем подъезде живу, первая дверь налево.

Он пристально посмотрел на меня; у него были глаза человека, имевшего большой жизненный опыт и повидавшего на своем веку очень многое, гораздо больше того, что видели простые, непьющие, люди. Он переминался с ноги на ногу, как будто хотел спросить еще о чем-то очень личном, но не знал, как начать, чтобы не показаться нескромным. «Наверно, на водку попросит; скажу ему, что на свои пить нужно!» – подумал я.

– В пятьдесят четвертую въехал? – выдавил наконец-то дядя Саша с явным облегчением, словно это и был тот самый каверзный вопрос, требующий особенной деликатности.

– Точно.

– Скоро съедешь, – обреченно произнес дворник.

– Это еще почему? – удивился я.

– Хреновая квартира. Вернее, соседи твои хреновые. Будто нечистые какие-то. До тебя сколько народу в нее ни въезжало, всех после первой ночи словно подменяли. Люди делались чумными и больше уж в этой квартире не оставались. Ночевали у родни, у знакомых – кто где. И всеми правдами-неправдами с этой квартиры съезжали. А последний только вселился, так к утру и помер. А хороший был мужик! Хороший! Вот не про каждого так скажу, а про него скажу, хороший был мужик! Мы с ним целый вечер прогутарили, горилку мою пили, а на следующий день – нет человека. Так эти Воронковы одни в этой квартире с тех пор и живут.

– Что ж они, волшебники что ли? – усмехнулся я.

– Он физиком был, пока не свихнулся, а она – это, – дядя Саша выразительно постучал указательным пальцем по виску.

– Тоже трекнулась?! – спросил я.

О том, что мой сосед слегка рассудком подвинулся, я уже знал, но еще не хватало, чтоб и жена его оказалась сумасшедшей.

– Да не, – протянул дядя Саша. – Она врач, шизанутых лечит, а собственного-то мужика с ума свела. Живут как нелюди, чураются всех. И окромя их никто в этой квартире не уживается. И малой ихний странный какой-то, молчун. На трубе играет. И ежика держит. Покамест тебя в эту квартиру не прописали, чехарда была. Люди въезжают – выезжают, въезжают – выезжают. Вот мы столько лет ждали, когда ты появишься. А ты насовсем или временно, по службе?

– Насовсем. Уволился я, надоело. Живешь как собака, угла своего не имеешь.

– Хочешь, заходи ко мне, горилки попьем, – предложил дядя Саша.

Я понял, что если откажусь, то наверняка упущу шанс войти в число тех немногих, про кого дворник скажет: «Хороший был мужик!» Но я подумал, что дядя Саша в чужом глазу соринку замечает, а в своем горилки не видит, и если б предыдущий новосел таким «хорошим мужиком» не был, то жил бы и здравствовал. А после того, как помер, попробуй разберись: соседи его за одну ночь со свету сжили или горилка дяди Саши не под силу оказалась? И пока я мешкал с ответом, размышляя о превратностях судьбы, дворник из числа «хороших мужиков» меня вычеркнул.

– Не хочешь как хочешь, – сказал он и, покачав головой, добавил. – Тут не удержишься, не-е.

– Ладно, поживем – увидим, – ответил я. – Давай, дядь Саш, бывай. Пойду шмотки свои разбирать.

Я пожал дворнику руку, вошел в подъезд и, перешагивая через две ступеньки сразу, взлетел на третий этаж.