— Так это Лизка сюда влезла? Ну дрянь, ну я с ней встречусь!

— Что, помешала твоим планам?

— У меня все равно ничего не вышло бы. Я еще на перекрестке как увидел тебя, подумал: не смогу.

Чем-то его слова заинтересовали Поль, она глядела пристально («Никогда! Никогда!»), голова его медленно начинала кружиться.

— Почему ты подумал «не смогу»?

— Не знаю. Я подумал: из-за таких женщин стреляются.

— Что за ерунда! Детские фантазии, глупейшие!

— Это у твоего мужа детские… Зачем он прячет парабеллум?

Она поднялась, села.

— Можешь сделать пустячное одолжение?

— Могу и не пустячное.

— Нет уж, тебе слишком дорого надо платить. Позвонишь одному человеку и скажешь, где я.

— Я этого не сделаю.

— В чем дело?

— Не сделаю.

— Ну, я сама… Тут есть телефон?

— Я тебя не пущу.

Она равнодушно пожала плечами, опять легла на диван, сжалась в комок под одеялом… Господи, что ж это такое?.. Как жалко!

— Поль, давай телефон. (Она не отвечала.) Ну пожалуйста. Я позвоню.

— Возьми в сумке записную книжку. Мстислав Матвеевич. Позвать Евгения Романовича.

Добравшись ощупью до телефона в коридоре, Алеша включил мутную лампочку на стене (сразу, как по команде, образовались соседские щели), набрал номер.

— Алло, — немедленно отозвался мужчина.

— Это Мстислав Матвеевич?

— Мстислав Матвеевич гуляет. Зачем он вам нужен?

— Мне, собственно, нужен Евгений Романович.

— Правильно, это я.

— Поль заболела.

— Адрес. (Алеша продиктовал.) Сейчас буду.

Солнце переместилось; уже не нежная прохлада, а острые прямые лучи пронзали комнату; сияли небеса, листья, лица, классики; в восточном углу все очевиднее проступали глаза, рука в каноническом жесте, багряный плащ, раскрытая книга: «Да любите друг друга, как Я возлюбил вас». Она молчала, он стоял в дверях. Он не знал, сколько продолжалось это стояние, это молчание; время словно остановилось в неизъяснимой, но такой яркой гармонии золота, зелени, пурпура и лазури, боли и вечности, страсти и тишины. Наконец она в изнеможении легла на диван, он сел, как прежде, на пол, прижался лицом к одеялу.

— Поль, ты уйдешь сейчас?

— Наверное.

— Не уходи.

Тут из коммунальной бездны за дверью прорезалось семь звонков.

Впотьмах, в волнении и спешке, Алеша доктора не узнал, ввел в комнату и обомлел («А ведь я знал, кто паучок… догадывался! Как же я позабыл?..»). Маленький господин в черном бархатном костюме подошел к дивану, уселся и сказал с нежностью:

— Дорогая моя!

Тонкий голос проявил гибкость, силу и глубину, даже потешная внешность неуловимо изменилась («А почему я принимал его за шута горохового?»), доктор продолжал убедительно:

— Ты не больна, наоборот — ты выздоравливаешь.

— Это все ерунда, — отмахнулась она. — Где парабеллум?

— Я не ясновидящий, у меня другая специализация, — взял ее руку, поцеловал несколько раз в ладонь. — Когда я заговорил об этом — первый пир помнишь? — писатель дернулся и взглянул на потолок. Полагаю, на чердаке.

— Я боюсь за тебя, Митя. Он способен…

— Кто — он? — закричал Вэлос. — С ума сойти! Молодой человек, подтвердите, кто я есть.