— Прям, роскошно! Все старье, родительское. Вообще они живут на переводы.

— До сих пор родители деньги переводят?

— Алеш, с тобой умрешь. Митя переводит всякие национальные романы.

— С какого языка?

— С какого дадут. По подстрочникам.

— Что за штука?

— Буквальный перевод, слово в слово.

— А Митя что делает?

— Все. Там ведь ничего не поймешь, я пробовала: ни-че-го. Вот из этого он должен сделать что-то понятное, книжку сделать, ясно?

— И кто-нибудь читает?

— Это никого не колышет. Главное — договор заключить. А Митю ценят за стиль, даже просят выручить, если уж совсем никуда. Притом после него редактору делать уже нечего.

— А этот что делает?

— Правит и правит.

— То есть неграмотные обороты?

— Все, что захочет. Любое слово может заменить. Представляешь?

— Черт-те что! То-то я текучку эту читать не могу: вся она одинаковая.

— Мить! — закричала Лиза. Митя и Поль остановились, дожидаясь. — Вот Алеша считает, что вся современная литература одинаковая.

— «В том, что Белинский жил когда-то, поэзия не виновата», — выдал Митя прелестную цитату.

Все засмеялись, а Алеша заметил:

— Да ведь по нему и пошло: типичное в типичных…

— Это Маркс, а учение его всесильно, потому что вечно.

— Сто раз слыхал… да кто просчитал вечность?

— И не нужно, это у них религия, и вы правы: что у того, что у другого — метод один и идея одна. Ведь и вправду одна? Другой не разрешено, и неслыханной жестокостью было б требовать от нашего писателя еще и думать: с непривычки с ума сойдет, сопьется, попадет в психушку, а на нем алименты, жены, он пожил и хочет пожить еще.

— Да при чем тут вообще литература!

— Она при всем, что творится в стране.

— А в стране творится Страшный Суд? — спросил Алеша напрямик и чуть не взвыл: острый осколок бутылочного горлышка поджидал его голую пятку.

Патриархальная пыль ало окрасилась. Произошло волнение; Поль присела на корточки, схватила его за ногу и приказала:

— Арап, на!

Едва мелькнула, не успев оформиться, мысль о людоедстве, как Арап — медбрат — подлетел и осторожно полизал ранку.

— Собачья слюна целебная, — объяснила Поль и сорвала листок подорожника.

Все находилось под рукой, как в аптеке, будто Алешин ангел-хранитель слегка оплошал, но тут же спохватился. Алеша сел рядом с ней, с облегчением отдаваясь в нежные руки, и так бы просидел в неге пожизненно, но все быстро кончилось.

Она сняла бирюзовую косынку с головы — влажные медовые пряди распустились («Ну что вы! Не надо! Обойдусь!»), перевязала ногу и спросила:

— Дойдете?

— Да ерунда, царапина.

Разумеется, ерунда, но благодаря ей Алеша проник в дачные недра, в старый дом в старом саду, в хлам эпох, тех самых эпох, чей сквозняк не выветрился из декадентского дома. И там, и сям жили иллюзии, голоса и тени недоживших и недоговоривших. И еще в этом хламе скрывался отнюдь не иллюзорный пистолет. Si vis расет, рага bellum — Хочешь мира — готовься к войне. Победная латынь звенит как стих! Создатель парабеллума (8-зарядный, 9-миллиметрового калибра, образца 1908 года) был несомненным немецким романтиком. Другой романтик — точнее, его полуразложившийся труп с развороченными внутренностями — встретился Дмитрию Павловичу в Галиции, в том полузабытом Брусиловском прорыве, который, однако, спас Францию под Верденом, мотавшуюся между фронтами Италию и заставил пересмотреть точку зрения Лондона на загадочные странности русской души.