Терезу охватило что-то вроде усталости, и она взирала на своего цербера со спокойной покорностью. Она больше не просила у него разрешения сходить в туалет, а он больше не следил за каждым ее шагом.

   Они сидели за столом. Вечерние новости начались с известия об аресте еще одного члена группы, к которой принадлежал Марко.

   Тереза только что вытащила из духовки макароны, приготовленные еще вчера.

   – Это закоренелое зло, – диктор читал заявление следственных органов, – скоро будет уничтожено на корню.

   Марко, подавленный, поник. Тереза выкладывала на тарелки приборы.

   – И что теперь будешь делать?

   – Не знаю, – удрученно ответил Марко.

   – Попробуй рассказать, что случилось. Может, я смогу чем-то помочь.

   – Не думаю.

   – Я такая тупая?

   – Да нет, не в этом дело. Это сложно рассказать.

   – И ты не хочешь рассказывать такой, как я, правильно?

   Марко не нашелся что сказать и поэтому отозвался грубо:

   – Вы, часом, в политике не разбираетесь?

   – Нет. Ничего в ней не понимаю.

   – Ну вот. Так о чем нам говорить?

   Обезоруженная, Тереза не ответила. Ее молчание Марко счел упреком в высокомерии. Честно говоря, он выбрал слишком простой способ от нее отделаться.

   – Скажем так, – произнес он, чувствуя необходимость что-то сказать, – я устал. У нас отбирают наши права, надежды, даже то немногое, что нам удалось…

   Внезапно он стих, понимая, что говорит бессвязно. Тереза смотрела на него с чем-то вроде сочувствия:

   – Я тоже устала. Но не от этого…

   Марко вышел из себя:

   – Ну уж нет! Знаю я, к чему вы клоните. Легко вот так вот считать себя правым. Думаете, что вы лучше всех, и судите свысока, никогда не спускаетесь до людей, не понимаете их.

   – А ты сам? Ты не считаешь себя лучше других?

   – Вот именно, тут мы похожи. Что вы так на меня смотрите? Может, в глубине души вы все-таки думаете, что я прав?

   – Нет, просто я тебя не понимаю.

   – Я же говорил, лучше ничего не объяснять.

   – Если мы не понимаем друг друга, это бесполезно.

   Тереза встала, спросила, может ли она лечь спать.

   Марко пошел за ней. Подождал за дверью ванной, пока она вымоется, и за дверью спальни, пока она разденется. Потом расположился рядом с ней, в потертом кресле.

   – Что случилось? – спросила Тереза, которая внезапно проснулась.

   Она приподнялась, ища выключатель лампы на тумбочке, зажгла свет.

   – Молчите, пожалуйста.

   Марко стоял с пистолетом в дрожащих руках. Лицо его кривилось от сдерживаемого гнева: он смотрел в потолок. С верхнего этажа доносился шум – обыск, протестующий голос его матери, которую никто не слушал.

   Вот они в комнате. Сначала письменный стол. Затем шкаф. Безжалостно выворачивают содержимое ящиков. Перебирают его вещи, портят, изучают, разбрасывают, изымают одну за другой. Шум одновременно звучащих голосов. Что-то бьется. Завуалированные угрозы («А вы, значит, ничего не знаете? Никогда ничего не подозревали, никогда не замечали ничего странного, не так ли?»).