В Оттаве я с удивлением узнала: в самом центре города расположена большая скотоводческая ферма. Продукты с этой фермы каждые две недели проверяют на чистоту. Я, конечно, туда помчалась. Наряду со всем прочим обнаружила и свинарник.

У нас утверждают, от свиней, дескать, пахнет, отсюда все недоразумения с устройством свинарников – вонь мешает людям жить. Если в этом канадском свинарнике от кого-то воняло, то скорее от меня, чем от свиней. В идеально чистом помещении чувствовался легкий аромат сена, и все. Я увидела полную идиллию: свиноматки спали развалившись, поросята мирно резвились с кошками.

Свиньи вовсе не любят грязь. Они любят воду, влагу. Если единственное влажное место – навозная куча, они, конечно, полезут туда, но для них это отнюдь не предел блаженства. Обожают мыться, с удовольствием плещутся в чистой воде. Грязны люди, а не свиньи. Люди не заботятся о чистоте подстилки. Чистых свиней каждый может видеть на сельскохозяйственной выставке, ежегодно проводимой в Служевце на территории ипподрома. Ну, скажем, средне-чистых. Там никакой механизации нет, работа идет вручную, в парфюмерную лавку свинарник не превращается. И все же кое-какие выводы сделать можно.

В Канаде часто дуют ветры, чего я поначалу не приняла к сведению. В первый же вечер по приезде я развешивала Тересе белье на балконе. Она велела все приколоть деревянными прищепками. Мне показалось, что Тереса явно преувеличивает опасность, и я игнорировала прищепки. Никакого ветра не было, а мокрое белье держалось прекрасно.

На следующий день Тереса разбудила меня со скандалом: я лишила ее новых трусиков. Не прикрепила, и ветер их унес. Делай что хочешь, а трусики вынь да положь; вещь денег стоит, не будет она из-за меня в расходы входить! Ну ладно, вышла я на балкон и выпустила сигаретный дым, чтобы выяснить направление ветра. Метод оказался верным. Съехала я на четырнадцать этажей вниз, пошла в нужном направлении – извольте радоваться, лежат Тересины трусики посередине стоянки. И никто на них не позарился.

Тереса с самого начала принялась меня пичкать, заставляя подбирать все, что оставалось в тарелках, – не выкидывать же. Я поддавалась три дня, на четвертый предложила ей съесть все самой. Ей, видите ли, не под силу, ну а мне каково? Сопротивлялась я твердо, именно поэтому и не умерла от обжорства.

Духота стояла убийственная, лето выдалось жаркое. Тереса с Тадеушем кондиционеров не имели, к жаре привыкли. Тридцать пять в тени им нравилось, а мне нет. Тадеуш простужался Бог весть отчего: двадцать пять градусов – для него уже почти мороз, а легкое дуновение ветерка вызывало у него воспаление легких. В домике на озере из добрых побуждений он старался оттащить меня от вентилятора, дабы я не простудилась. А сестры каждый день по очереди отводили меня в сторонку.

– Мне с Тересой не выдержать! – украдкой шептала мне мать.

– Слушай, я с твоей матерью не выдержу! – нервно сообщала Тереса.

Тадеуш выдерживал всех и, похоже, прекрасно развлекался. Мою мать доводила в основном еда. А Тереса, отказавшись скармливать все мне, переключилась на мать, энергично пичкая ее, и оказалась права. У матери постепенно восстановился аппетит, и она опять отводила меня в сторонку.

– Купи мне этих вкусных сливок. Только чтобы Тереса не видела... Купи ветчины с жирком. Только чтобы Тереса не видела...

Я, конечно, покупала. Тереса все видела и отводила меня в сторонку.

– Слушай, неужели ты думаешь, мне для родной сестры куска Жалко? – возмущалась она. – Ведь ей же плохо будет! Сливки-то жирнее некуда, тридцать восемь процентов!..

– Не волнуйся, не будет ей плохо. Все, что хочется, съест с yдовольствием, – утешала я. – Дома мы едим такую дрянь, что все ваши проценты жирности – чепуха!

Легкой жизни у меня с ними, однако, не получилось.