|
Поехала в универсам – нет, на Польной – нет, хлебозавод на Раплавецкой – шиш. Марек путешествовал со мной. Я уразумела – к вечеру свежего хлеба нигде не найти, но он настаивал и гнал меня дальше и дальше. Где-то нам сообщили: свежий хлеб, возможно, есть при пекарне в Виланове. Я уже ничего не хотела – сил моих нет, хватит с меня, отказываюсь. Алиция вовсе не просила хлеба, идея моя, можно и успокоиться. Накануне я успела получить завизированный паспорт, купила билет на поезд, взяла деньги из банка и разрешение на вывоз, договорилась в мастерской – пока меня не будет, подремонтируют машину, не помню что еще, но много чего успела. Все время за рулем, все в спешке – короче, лошадь и та бы давно с копыт долой. Поезд в восемнадцать тридцать, а я еще вещи не укладывала. В полубессознательном состоянии я мечтала вернуться домой, вымыться, отдохнуть от жары. Но меня жестоко заклеймили – неужели я сдаюсь?! Надо бороться до конца! Черт побери, помчалась я в треклятый Виланов, подстегиваемая лютой ненавистью ко всем хлебобулочным изделиям.
В Виланове хлеб был. Свежий, еще теплый. Марек упаковал мой чемодан – у него это здорово получалось, – втиснув туда мою пишущую машинку. В результате на перроне у чемодана отлетела ручка: он не был рассчитан на тридцать кило содержимого. По пути на вокзал я оставила «горбунка» в мастерской, дальше мы ехали на такси. В результате борьбы за хлеб и неладов Марека со временем в вагон я села, когда поезд тронулся. Марек соскочил на ходу.
* * *
К поездке в Данию меня подтолкнули весьма печальные обстоятельства; пишу об этом неохотно, но факт есть факт. Торкиль уже с прошлой осени был тяжело болен: какой-то неслыханно редкий недуг – недостаток тромбоцитов с дополнительными осложнениями. Врач среднего возраста сознался, что сталкивается с таким заболеванием всего второй раз в жизни. Состояние Алиции тоже было неважным; нам с Зосей оставалось лишь сочувствовать ей. Весной я решила ехать. Легальные деньги имела, в приглашении не нуждалась, но пока я оформляла паспорт, Торкиль умер. Все осложнилось. Алиция не желала никого видеть, по телефону говорила так, что мы с Зосей просто испугались. Никогда в жизни у нее не было мыслей о самоубийстве, однако сейчас совершенно очевидно Алиция была не в себе. Мы решили: пустить все на самотек нельзя, даже вопреки ее желанию одна из нас должна поехать. Зося не могла, я – да. В результате подложила Алиции свинью. Даю слово – не из дурацкого упрямства. Мы просто боялись за нее и глубоко переживали. Алиция скандалила не столько потому, что я приехала, сколько по той причине, что мы с Зосей сочли ее кретинкой, которая сама не знает, чего хочет. Я покаянно объяснила, какое впечатление она произвела при разговоре по телефону. Не помогло: в бестактной навязчивости она упрекала меня еще многие годы. Возможно, однако, ярость хотя бы немного переключила ее измученную психику на меня, а потому я покорно согласилась, чтоб меня облаяли за двоих. Из вежливости Алиция снисходительно отнеслась к хлебу, хотя после путешествия в вагоне он утратил свою изначальную свежесть. Я жила в мастерской, не помню, в самом ли деле спала в катафалке... Минуту, дайте сообразить – у меня все перепуталось. Возможно, в мастерской я только работала – там на маленьком столике я поставила машинку, а спала в дальней комнате за гостиной. У Алиции уже жила Стася. Та самая, что раньше нянчила Яся у Иоанны-Аниты, а позже из-за разногласий в семье оставила Видовр и переехала в Биркерод. Здесь-то и зародилось «Все красное». С книгой можно сверяться, однако предупреждаю, что в ней много чего намешано. Алиция заранее яростно обрушилась на меня: – Слушай, отстань, а? На мне свет сошелся клином, что ли? Отвали, холера, и перестань про меня писать! Я неуверенно обещала попробовать. |
