Мужчины ничего не имели против того, чтобы остаться в этом раю до завтра или даже до послезавтра. Поставили палатку. Я не интересовалась, что про меня подумают, – не приняла никакого участия в работе, пошла к речке и наслаждалась отдыхом. Возможно, собрала немного сучьев для костра – заготовка дров всегда доставляла мне удовольствие, наверняка больше от меня никакого толку не дождались. Лень, по-видимому, их тоже разобрала, гейзеров энергии я что-то не припоминаю.

А при отъезде выяснилось – стартер не работает, и точка. Все остальное в порядке. Луг так меня умиротворил, что я даже не расстроилась, и двинулась самым простым образом – меня толкали трое моих панов. Мотор завелся с толчка, и я покатила. В целях эксперимента уже на шоссе я включила зажигание, повернула ключ: мотор отреагировал нормально. До сих пор не понимаю, почему на лугу сие устройство капризничало. Похоже, тоже лень разобрала...

Ладно, сразу отработаю эту поездку до конца. Остановились мы на Окмине, наверно, последнем чистом озере в Польше. Клянусь, на глубине четырех метров гальку на дне без труда удалось бы пересчитать. Почему-то, однако, все твердили, что можно найти место и получше, и на следующий день мы отправились дальше.

Сейчас уже не поручусь, где оказалось это «дальше». Может, и неподалеку. Окмин – маленькое озеро в окрестностях Сувалок, какой трассой нас черт понес, не помню. Лезли мы куда-то в мазурские пущи, почему-то в памяти мелькает Белый Бор, хотя на карте он пребывает совсем в другом месте. Марек указывал путь. Ему помнилось, что где-то там есть прекрасные места на воде. Он забыл лишь об одном: со времени, когда он там побывал, прошло двадцать лет. Безлюдье превратилось в шумные палаточные городки, в прекрасных лесах поставили заграждения и ввели всевозможного рода запреты. Я поехала дальше, врезалась в лес; попробовала пешком пробраться в глубь дикой пущи – ноги мне посчастливилось не переломать, но комаров я не выдержала. Дикий лес, к нам даже лось выходил. Где-то мне все-таки удалось развернуться, хотя и не без усилий: у меня уже был не «горбунок», а «лимузин-1500». Мой господин и повелитель, недовольный всем на свете, вел меня дальше. Дороги кончились, я ехала по лесному бездорожью. Стемнело. Наконец у какого-то озера двигаться дальше я отказалась. В свете фар виднелся мелкий песок и сплошные пни, за рулем я находилась уже четырнадцать часов. Я подъехала к старым мосткам для крепления плотов и вежливо объяснила – для езды необходим восход солнца. Каприз этакий: водитель любит вокруг и впереди себя хоть что-нибудь видеть.

Было уже за полночь. Мы остались около мостков в ожидании рассвета. О рыбе мечтать не приходилось: озеро забито лесом, бревна пролежали здесь несколько лет, экологическая среда изменилась, и рыба погибла или ушла в другие места. Мы разожгли костер. Марек злился – не на кого переложить вину за происшедшее. Его сыновья свалились где попало и заснули. Я держалась лучше и совершила одно из своих самых блестящих деяний – решила отпилить круг от толстого елового пня, чтобы сделать потом тарелку.

Пилой пользоваться мне разрешалось, Марек уже проверил, умею ли я с ней обращаться. Выяснилось: умею. При свете костра я с энтузиазмом приступила к работе.

Однако еловый пень оказался несколько свежее, нежели мне представлялось. В древесине сохранилось много смолы, разогревшись от трения, она стала клейкой. И на полпути пилу заклинило намертво. Конец песне во славу труда, хоть бобров созывай, чтобы перегрызли дерево. Сталь с деревом слились в монолит. Пришлось признаться в преступлении. Тихим и жалобным шепотом я сообщила: увы, пила застряла... Марек разозлился, слова не промолвил, но злость придала ему сверхчеловеческие силы: он сдвинул пилу и пилил дальше – не с целью доставить мне удовольствие тарелочкой, просто другого выхода не было, если он хотел заполучить обратно свой инструмент.