— Кстати, хотел бы узнать о докторе Русселе. Так сказать, из первых рук…

— Ну что я могу сказать о нём?.. — Иртеньев подумал. — Деятельный… Одна его мысль вооружить пленных и отправить их в Россию воевать за социализм многого стоит… И ведь японцы поддержали этого доктора, да, полагаю, и не только они.

— Ну, не зря же Руссель связался с эсерами, — заметил Джунгарский.

— Да уж! — усмехнулся Иртеньев. — Этот доктор почём зря клял их, когда всё сорвалось. Он убеждён, что именно эсеры, выболтав кому-то его планы, виновны в провале…

— Не выболтали, а доложили куда следует, — с усмешкой уточнил Джунгарский и долгим взглядом посмотрел на Иртеньева. — Мне ваш друг говорил, что вас выбросили из поезда. Скажите, вы во Владивостоке сообщали о докторе Русселе?

— Конечно, — пожал плечами Иртеньев. — Я был обязан…

— А вот это напрасно, — Джунгарский неодобрительно покачал головой. — Убеждён, они хотели, чтоб вы замолчали навсегда…

— Они? — изумился Иртеньев и недоумённо посмотрел на жандарма. — Вы хотите сказать, что дело уже зашло так далеко?

— Именно, — жёстко подтвердил Джунгарский, добавив с горечью: — И, может быть, гораздо дальше, чем мы об этом думаем.

— Но, как я понял… — от волнения Иртеньев даже привстал в кресле. — Вам многое известно…

— Само собой, — Джунгарский вздохнул. — Мы знаем, что господин Акаси собирал всех революционеров и потратил на них чуть ли не миллион иен. Потом на эти деньги было закуплено оружие, посланное в Россию на шхунах «Графтон» и «Сириус». Вот в результате именно таких усилий, волнения в Прибалтике и заставили нас отправить целую группу войск не в Манчжурию, а на подавление беспорядков…

— Но это же, это же… — от волнения Иртеньев не находил слов и в конце концов выпалил: — Это же чёрт знает что!

— Ну почему же? — спокойно возразил Джунгарский. — Нечто подобное ещё персидский царь Дарий  практиковал…

Услышав такое, Иртеньев какое-то время подавленно молчал и только потом глухо спросил:

— Так что же, никакого выхода нет?

— Почему сразу нет? — Джунгарский горестно улыбнулся. — Есть, и даже два. Или показать этому сброду, что такое настоящее самодержавие, или вводить конституционную монархию…

Иртеньев никак не ожидал таких слов от жандарма и удивлённо посмотрел на Джунгарского.

— Скажите, народное возмущение вызвано действительно этими стремлениями?

— Да, помилуйте, дорогой полковник! — жандарм искренне рассмеялся. — Наш народ ещё слишком тёмен, чтобы понимать такие вещи. Его, если хотите, надо лет тридцать обучать поголовно грамоте и умению работать, а уж потом толковать о всяких там конституциях и республиках.

— Но позвольте! — возмутился Иртеньев. — А демонстрации рабочих и даже их вооружённые выступления, это как?

— А так, — жёстко сказал Джунгарский. — Рабочий на заводе, скажем, получает 5 рублей в день, а если бастует, то ему дают 10. Если вышел на демонстрацию, уже 20, а если кто-то из них согласится пульнуть из браунинга в полицейского, то такому архаровцу отвалят чуть ли не сотенный билет, вот так-то…

— Мне кажется, это не совсем так, — резко возразил Иртеньев.