Теперь же, по зрелом размышлении, он понял, что всё это можно было предугадать заранее, и как бы ни хотел Иртеньев признаваться самому себе, но единственной причиной, по которой он оказался в таком положении, была Ревекка.

Полковник слегка повернул голову и вдруг заметил, что давно проснувшаяся женщина внимательно наблюдает за ним.

— Что ты так рассматриваешь? — улыбнулся Иртеньев.

— Тебя…

Ревекка высунула из-под оделяла голую руку и осторожно, пальчиком, провела по лицу Иртеньева, словно очерчивая профиль.

— Ну и как? Нравится? — Иртеньев полуобнял Ревекку.

— Очень, — Ревекка с удовольствием уткнулась носом ему подмышку и уже оттуда спросила: — Только я не пойму, почему ты последнее время такой задумчивый…

— А ты заметила? — полковник секунду поколебался, но ответил правду: — Да, понимаешь, язык этот японский. Ни шагу без толмача не сделаешь…

— Только и всего? — Ревекка подняла голову. — А хочешь поговорить по-польски?

— По-польски?.. Здесь? — удивился Иртеньев. — Это как же?

— Да очень просто. — Ревекка перевернулась на спину, удобно устроилась на руке Иртеньева и пояснила: — Мне говорили, тут польские социалисты объявились.

— Кто?.. Социалисты? — изумился Иртеньев. — Это ещё зачем? Неужто, самого микадо агитировать?

— Зачем микадо? — Ревекка никак не среагировала на шутку. — Их, я слышала, русские пленные очень интересуют.

— Вон оно что… Да, пожалуй, битый солдат хорош для агитации… — полковник на какую-то минуту посерьёзнел. — И кто же приехал?

— Мне называли фамилии, но я только главного запомнила. — Пи… — Ревекка как-то смешно сбилась, но потом всё же закончила: — Пил-суд-ский.

Про Пилсудского Иртеньеву уже приходилось слышать, и то, чем он занимается, полковник знал, но что понадобилось пану на японских островах, уяснить толком не мог. Скорей всего, предприимчивые поляки решили поискать здесь единомышленников среди уроженцев Привислянского края.

Однако именно сейчас все эти политические нюансы никак не интересовали полковника и, напрочь откинув мысль о каких-то там социалистах, поляках и самом пане Пилсудском, Иртеньев мягко притянул Ревекку к себе…

Лист дорогой шёлковой бумаги дрожал в руках у Иртеньева, буквы прыгали, и полковник больше не мог разобрать ни слова. Пять минут назад гостиничный «бой», маленький, шустрый японец вручил Иртеньеву запечатанный конверт.

Полковник, ожидавший Ревекку, дал мальчишке десять сэн на чай и недоумённо развернул послание. В первый момент Иртеньев просто не понял, кто ему может писать, и, только прочитав, начал машинально подносить лист к глазам.

От хибати разливалось тепло, за оклеенными бумагой рамами сёдзи сгущались зимние сумерки, и комнату с уже разложенной постелью освещала керосиновая лампа, стоявшая на маленьком лакированном столике.

Какое-то время полковник бездумно смотрел на язычок пламени, слегка подрагивавший за выпуклым стеклом лампы, потом взял себя в руки и ещё раз прочитал наконец-то переставшие прыгать строчки.

Дорогой Джек!

Когда ты получишь это письмо, я уже буду плыть на пароходе, в Корею. Я понимаю, это жестоко, мы с тобой были так счастливы, но, пойми, так нужно для нас обоих. Признаюсь честно, Джек. Всё это время я исподволь наблюдала за тобой и поняла, ты не тот за кого себя выдаёшь. Я остро чувствовала это, думала и только потом догадалась. Ты не свободен, Джек. У тебя наверняка есть обязательства, семья, дети.