Твоя Ревекка.

Рука с густо исписанным листком бумаги бессильно опустилась, и внезапно Иртеньев почувствовал, как внутри него возникает звенящая пустота. Казалось, всё кругом оставалось прежним. Всё так же потрескивали угли в хибати, так же вздрагивал язычок пламени в лампе и так же дул ветер когараси за бумажными стенами сёдзи.

С пугающей ясностью полковник ощутил окружившую его пустоту, а затем ему вдруг вспомнились поблёкшие под инеем хризантемы, глядя на которые, он ещё утром любовался гостиничным садом, где голые ветви деревьев отбрасывали на землю причудливое переплетенье теней.

Пальцы Иртеньева сами собой разжались, и листок с тихим шорохом соскользнул на татами. Какое-то время полковник бездумно смотрел на огонь, потом загасил лампу, медленно опустился на постель и, откинувшись на приспособленный вместо подушки футон, уставился взглядом в потолок.

Сколько так прошло времени, Иртеньев не понял. Видимо, на какое-то время он впал в полусон, потому что ему показалось, будто письмо приснилось и стоит открыть глаза, как всё снова станет, как прежде.

Повинуясь этому чувству, полковник повернул голову, ожидая увидеть рядом голову Ревекки, но в ночном сумраке легко различалось, что футон пуст и, значит, его подруга действительно отправилась куда-то в Корею…

И, то ли окончательно поняв это, то ли просто под влиянием ночного морока, но полковник вдруг чётко осознал некое раздвоение. С пугающей чёткостью Иртеньев почувствовал, что сам он лежит на постели, а его второе я, как бы оторвавшись от тела, смотрит откуда-то сверху, вот-вот готовое исчезнуть.

Будто не он сам, а кто-то совсем другой Иртеньев протянул руку, нащупал в брючном кармане «бульдог» и медленно-медленно, находясь в какой-то прострации, вытащил револьвер. И так же медленно, уперев ствол в висок, нажал спуск.

Щелчок курка прозвучал оглушительно. Иртеньев зажмурился, ожидая, что в следующий момент окружающий мир рухнет, и его душа, окончательно оторвавшись от бренного тела, устремится к горним вершинам.

Но ничего подобного не произошло. Никакого грохота не последовало, и в наступившей тишине, продолжая ощущать тяжесть зажатого в кулаке «бульдога», полковник неожиданно понял: выстрела не было. Произошла обычная осечка.

Какую-то секунду Иртеньев ещё пробовал осмыслить, что же случилось, потом решительно прижал ствол поплотнее и тут вдруг почувствовал, как большой палец, которым полковник второй раз пытался взвести курок, предательски задрожал.

В голове спугнутыми зайцами заметались какие-то обрывки мыслей, ствол «бульдога», до этого момента плотно упиравшийся в висок, опустился и неожиданно для себя, с внезапной ясностью Иртеньев понял, что духу снова нажать спуск у него нет.

Тут же разрозненные было мысли приобрели некоторую стройность, и одна из них, мелочно-подловатая, словно спросила Иртеньева: «А стоит ли?» Одновременно другие, такие же, привели ещё кучу аргументов и в конце концов внутренний голос твёрдо заявил: «Полковник, не будь тряпкой».

Осознание того, что всё кончилось, внесло неожиданное успокоение, и Иртеньев, будто заново обретя себя, принялся размышлять. По сути дела, Ревекка права: никаких перспектив в их отношениях нет, да и быть не могло. Значит, всё к лучшему, и полковник почувствовал даже некую благодарность за то, что подруга с чисто женской интуицией порвала с ним, не дожидаясь, пока чувство начнёт медленно угасать.

Обретя странное спокойствие, полковник решил, что первым делом надо вынуть так кстати подвернувшийся негодный патрон.