Постепенно дело стало налаживаться.

Начав работать с тетей Катей (так называли доктора постоянные пациенты), Лена сначала пришла в ужас. Ей казалось просто немыслимым, как можно в начале рабочего дня слушать старенькую бабушку, каждый раз заводящую одну и ту же шарманку про больные ноги, пять минут спустя консультировать барышню, страдающую молочницей, а потом с таким же вниманием выслушивать хмурого мужика, замученного геморроем.

Потом появилось раздражение, которое Лена едва способна была обуздывать. Особенно злили ее старушки, превратившие больницу в своеобразный клуб.

— Сплетничать можно и в другом месте! — шикнула она однажды на галдящих бабушек. Они занимали скамейку, установленную у дверей медпункта. Это место называлось «зоной ожидания». Остальные пациенты часто дожидались приема стоя.

Клавдия Родионовна встала и ушла с гордым видом, бросив через плечо:

— А еще медсестра. Хамье.

После этого случая она стала воспринимать Рысеву как личного врага.

Ксения Петровна, любившая Лену, грустно вздохнула, и промолвила:

— Нет такого места, милая...

Врач Соколова строго отчитала Лену за эту вспышку гнева. Девушка сидела, вжав голову в плечи, не решаясь вымолвить ни слова.

— Что за разговоры, Рысева? Чего ты этим добилась? — наседала доктор на помощницу. — Не понимаешь, почему они тут сидят? Не со следствием бороться надо, а с причиной. А если причина — возраст, то и бороться нет смысла. Надо просто смириться, Рысева, — добавила тетя Катя уже спокойнее. — Просто смириться. И не обращать внимания на некоторые вещи.

— Знаете, мне то же самое папа говорил, — отвечала чуть слышно Лена, видя, что гроза миновала. — Я думала, смиренные люди — это слабаки, на которых ездить можно. А выходит, чтобы быть смиренным, нужна огромная сила...

— Твой отец — очень мудрый человек, — кивнула с улыбкой тетя Катя. — Запомни его слова.

Лена урок, который преподали ей отец и доктор Соколова, запомнила навсегда. Она больше не давала воли своему гневу. И постепенно на смену злости пришла... жалость.

Рысева жалела всех. Жалела Екатерину Андреевну и других докторов, работавших на износ. Жалела старушек, таскавшихся в госпиталь, как на работу, в одно и то же время с одними и теми же жалобами. Мужиков с простатой, дам в климаксе, детей с больными животами... И немного себя. Лена затруднялась сказать, чего именно ждала она, решая стать медиком, но явно не этого.

А через год после того, как Лена с головой окунулась в жизнь медиков, исчезла и жалость. На смену ей пришла привычка. «Привычка — вторая натура, стерпится — слюбится», — говорили люди. И Лена на своей шкуре убедилась: да, это так.

Друг семьи Рысевых, школьный учитель, игравший на гитаре, сочинил песню про свою работу. Там были такие строчки: «Казалось, школа для меня не больше, чем привычка. А оказалось, что она, не меньше, чем судьба»[16]. Шагая в первый раз после долгого перерыва на работу, в кабинет тети Кати, Лена напевала про себя эти строчки.

«Это не только про школу можно спеть, — размышляла она. — Про любую работу. Про больницу — уж точно».

Привычка принципиально ничего не поменяла в жизни Лены: темные круги под глазами никуда не делись, на работу она по-прежнему ходила без особой радости. Но и страдать перестала.

Екатерина Андреевна не стала расспрашивать девушку, вышедшую с больничного, о подробностях ее первой охоты, за что Лена была ей очень благодарна. Охота осталась в прошлом. Жуткие воспоминания отошли на второй план. Лена с головой погрузилась в работу.

Первыми, к самому началу приема, явились Маша Попова, ровесница Рысевой, недавно вышедшая замуж, и забавный карапуз, учившийся в школе.