Отшельнику почудилось, что обезумевшая Вселенная впилась в его тело иглами всех своих звезд, как будто он стал внезапно ее центром и она, кренясь, пыталась в отчаянии за него уцепиться. Что-то билось пойманной птицей в мозгу, что-то стучало последней надеждой: «Зачем, зачем он рассказал мне, именно мне о своем намерении?..»

Гость все еще находился на его территории, но вот-вот готовился отбыть. Отшельник подался вперед, надеясь успеть выкрикнуть хотя бы одно слово. Мятежник повернул голову, и его низкий голос с прорезавшейся хрипотцой вновь дохнул Отшельнику прямо в ухо:

— Предвижу очередное «ЗАЧЕМ?». Уволь, пожалуйста! Твоими «зачемами» я на сегодня уже сыт. — И он растаял вместе со своим обломком.

Вновь оставшись в любезном его сердцу одиночестве, Отшельник не поспешил вновь предаваться Великим Забвению и Отрешению, справедливо решив, что с этим всегда успеется, а вместо этого тяжело задумался. В неуклюжих с непривычки мыслях фигурировали два старых добрых «зачема» и один хороший «как?».

ЗАЧЕМ Мятежнику приспичило сводить счеты с миром? Неужто мир за время Великого Отрешения стал настолько добродетелен и прекрасен, что Мятежнику не осталось в нем больше места? Почему бы тогда ему не убраться в какую-нибудь из параллельных Вселенных, где найдется еще достаточно грязи для такой свиньи, как он? Впрочем, где ж ему жить в покое параллельно космическому раю? Куда к как отраднее распылить этот рай на атомы, пусть даже и вкупе со своей желчной персоной.

Но ЗАЧЕМ он сообщил о своем намерении Отшельнику? Специально ведь нашел его, хоть и нелегко это! Добрался, вражина, и сообщил! Даже боя не принял… Хотя какой там был бы бой, с «зеркалом» — скорее его, Отшельника, самоубийство. По всему выходило, что нужен был Мятежнику зачем-то в его происках Отшельник. Но — опять же — зачем? Неужто на помощь надеется? Его-то, Отшельника, помощь в уничтожении нового прекрасного мира?.. Рекомендую, говорит, насладиться… Рекомендует он, значит…

Сам по себе мыслительный процесс давно уже стал для Отшельника явлением нетрадиционным — отключился он просто-напросто от этого процесса в своем Великом Отрешении, и обратное подключение требовало не меньших усилий, чем требовало в свое время отключение. Поэтому мысли вязались нестройные, узловатые, норовящие то и дело впасть обратно в прохладные летаргические глубины Великих Забвения и Отрешения. Отшельнику приходилось прилагать немалое усилие, чтобы заставить мысли худо-бедно ворочаться в голове и вернуть им хоть малую долю их былой остроты.

Для большего эффекта он изменил положение своего тела в пространстве, приняв позу «мыслителя».

Итак, сковырнуть мир не так-то просто, даже зная о Трех Предвечных Стихиях. Одному дьяволу ведомо, как Мятежник о них узнал: наверное, от Шалой — Посвященной, с которой у него была в свое время сердечная связь. Мятежник, это дьяволово семя, всегда имел подход к женщинам: способность, являвшаяся в былом предметом тайной зависти Отшельника.

Тут неожиданно дал о себе знать, ожив и провернувшись в груди как-то неудобно поперек, стилет Давней ревности — позабытый, ржавый и затупленный, но все еще способный причинять боль. Были ведь времена, когда Отшельнику — тогда еще Фанатику — верилось в благосклонность непредсказуемой Шалой…

Он поднял руки и взглянул пристально на свои ладони, покрытые алой сетью никогда не заживающих шрамов — свидетельства его давней миссии. Тогда он нашел в себе силы передать Стихию по назначению. Именно это заставило его когда-то отказаться от мира. И от нее…

Как бы там ни было, от Шалой или от кого другого, Мятежник узнал о Трех Предвечных Стихиях, одна из которых способна пожрать и сам мир.

В узком кругу Посвященных бытовала легенда, что Стихий поначалу было пять, и покорила их перед самым возникновением мира легендарная раса Хаоса, существовавшая еще до рождения Все — ленной, то есть возникшая намного раньше самих Изначальных.